Их остроту Самсон де Бугай принял вполне серьезно, взял, можно сказать, на вооружение — и пускал в ход, когда добивался скорейшего ухода Климова из КГУ.
Сейчас он проводил досуг в компании таксы; та, тоже красновато-лиловая, подметала ушами пыль на аллее, обнюхивала столбы. А Самсон Самсоныч читал журнал; рядом на скамье лежала еще стопка. Можно было различить название «Астрофизический вестник Академии наук». И на странице развернутого, над коим склонил лысину «виконт де Бугай», также Евдоким Афанасьич разобрал крупные литеры шапки «Наблюдения Фантома М31».
— Распротакую мать!.. — сказал он, от обиды забыв, что говорит в микрофон Ловушки. — Теперь он читает. Вникает и верит. Что ж ты, сволочь такая, тогда не верил. Потому что своему Ваньке, фамилия у него не иностранная…
И только заметив, что де Бугай стал замедленно озираться, поднялся со скамьи, он осознал ситуацию. Тогда Афанасьич подкрутил регуляторы мостовой схемы так, что лиловый отлив в раскраске де Бугая, его таксы и предметов исчез, вернулись нормальные цвета и размеры; зато теперь для того, оказавшегося в НПВ-луче, все окрест увеличилось, багрово потемнело.
— Да, это я, Самсон Самсоныч, — произнес Климов скорбным, максимально загробным голосом. — Да-да, с небеси, не откуда-нибудь, вы правильно подняли голову вверх. Здесь у нас несть ни болезни, ни печали, ни воздыхания, Самсоныч… Не выдержав гонений и обид, наложил на себя руки, и взят вот сюда как многострадальный мученик науки… А вот ты куда посмертно попадешь, паршивец, — сменил он тон, — это еще вопрос. Наверно, на самую горячую сковородку. И будешь ее лизать. Ведь в твоих руках все было: признать, заинтересоваться, подключиться… Нет, выжили, выгнали. Приоритет же свой выгнали, всемирную славу!.. Эй! Куда же вы, виконт!
Но виконт де Бугай, колыша животом, мчал по аллее. Такса устремилась за ним. Журналы остались на скамье.
Если бы Самсон Самсоныч уходил медленно и достойно, не произошло бы его вминание в НПВ-барьер, коий Климов не успел убрать (будем считать так). Посему он там в парке остался без штанов, куртки и очков в пластмассовой оправе. На голове его, и без того идеально лысой, впрочем, ничего не изменилось. О бесновавшейся, кидавшейся в визгливой истерике из стороны в сторону таксе и говорить нечего: она целиком лишилась шерсти.
3.
День текущий 29.4167 сентября ИЛИ
30 сентября 10 ч, Овечье ущелье, К1
Странно небо с неподвижными звездами
над застывшими скалами
Странно Солнце — каждый день одно и то же
Наверно, сей эпизод подогрел Евдокима Афанасьича и на дальнейшее.
… Эти Ловушки называли кто «зенитными установками», даже «зенитками», поскольку двигательная основа их: повортная площадка с быстрым подъемом или опусканием ствола вращением рукояток на нужный угол, — такой и была (обеспечил военпред Волков); кто «максутиками» — по основной части. Постепенно укрепилось более грамотное название Ловушка-Монстр, сокращенно ЛОМ — и далее число: ЛОМ 1000, ЛОМ 20000; оно указывало, во сколько раз спрессовано в ней пространство и время. Известное нам К.
С такими в устройствами в НИИ не развернешься: в башне, даже в зоне мешал Шар, а около, на пустыре, было слишком заметно. Расчистили на низких скалах около Овечьего ущелья площадку (также НПВ-способом, плоскими лучами «фрезерных» Ловушек), расставили их по углам, обратив белыми стволами на четыре стороны света. Вначале ЛОМов было четыре.
Наклоненная на восток, в сторону краевого центра, белая 3-метровая труба называлась ЛОМ 1200.
… и Климов устремил через облако, плывшее со стороны города, ее НПВ- луч — сперва также, естественно, оболочку — на окраину Катагани. Увидел сперва поселок Ширму, за ним пустырь с высоковольтными мачтами, свой Институт, Шар, башню — «клизьму с наконечнником».
Увидел сперва поселок Ширму, за ним пустырь с высоковольтными мачтами, свой Институт, Шар, башню — «клизьму с наконечнником». Все в раскраске и по очертаниям искажено, но узнать можно. Будто летел на планере над иной планетой. Далее вышел в центр, к тому парку жеТактакишвили, но в культурную его часть, к набережной, админ-зданиям…
… и так добрался до университета на Большой Владимирской, затем до сада университетской — своей! — обсерватории.
И вот перед глазами Евдокима Афанасьевича — точнее, перед правым глазом, приникшим к видоискателю Ловушки, — его павильон. Пусть из-за спектрального смещения в НПВ-оболочке не серый, а сизый, и кирпичи ступенек не красные, а сине-зеленые, с радужной окантовкой… но все равно е г о павильон, в котором Евдоким Афанасьич провел лучшие ночи своей жизни. Особенно те, в кои наблюдал Дрейф Фантома М31, ныне Туманности Кассиопеи.
«И вот он там, мой прибор, я здесь. И они меня… Так какого черта!.. Это не будет кражей. Это МОЙ телескоп, МОЕЕ не бывает: на нем я открыл небывалое явление, такое никто и представить не мог. И не поверили. А мне его не хватает. Работать на «максутике», который из приборов наблюдения Космоса так легко превратить в Ловушку… не то. Да еще ширпотреб, «школьные». Мне, классному астрофизику, работать на «школьных»! А тот МОЙ — рефрактор, Ловушку из него не сделают. А?..»
На сей раз не было дрожи отвращения в спине.
Это был далеко не первый опыт НПВ-перемещения через облако, изломленным отражением от него пространственным лучом-языком с высоким К. Но важна была ювелирность. Одно дело наблюдать, созерцать, искать, выпростав в атмосферу незримый ствол подзорной НПВ-трубы (коя только и давала себя знать негромким, похожим на далекий гром, рокотанием при выпрастывании да искажением вида того, что за ней) — затем просто схватить НПВ-жалом и унести, не заботясь о цельности и сохранности изъятого (потом разберутся на площадке возле ущелья). И совсем иное НПВ-взять на дистанции в десятки километров точнейший астрономический прибор и в нем ничего не повредить; иначе не было смысла и брать. Климов провел в коттедже у ручья несколько часов за расчетами.
За эти часы после ясного утра, как часто бывает, небо покрылось белыми подушками облаков — высоких, кучевых, очень удобных благодаря хорошему отрицательному заряду своих днищ. Выбрав подходящее по направлениюо и дистанции облако, Дуся развернул к нему свой ЛОМ 1200, подрегулировал — снова заглянул в сад своей обсерватории. В нем было пусто. Павильоны освещало солнце.
4.
Но отвлечемся. В детективах так положено.
… Здесь нелишне отметить, что главное, с чем возились и что тщательно отработали в Ловушках, это была автоматика мгновенного выброса НПВ-жала. И столь же мгновенного втягивания. Внешняя оболочка — для наблюдений — имела К2-3 и выпрастывалась почти бесшумно, с легким рокотанием. Но внутренний концентрат НПВ, распространяясь, давал эффект перекачки воздуха силы взрыва (их и слышали в ночь после Шаротряса как явления «последействия»). Единственным выходом было выбрасывать НПВ-язык со сверхзвуковой скоростью; и настолько с в е р х, чтоб воздух окрест шевельнуться не успел и не зазвучал. Так получалось идеально быстро и идеально тихо. «Будто молонья сверкнула…» как выразился тот рассказчик. Молния сверкнула, а грома нет. И предметов нет.
