А государь Валентиниан отменил некоторые эдикты соправителя своего и издал другие, более мягкие. Да и как не снизойти к просьбам, если они исходят от самой государыни и опоры ее наивернейшей — доблестных воинов германского языка, которые также исповедуют арианство? (Другой царственный жест — в сторону франка Бавда).
Франк ухмыльнулся.
Императрица язык прикусила. А Амвросий — аристократ до мозга костей! — сделал вид, что даже не заметил промаха. И от великодушия этого презрительного вздрогнула Юстина, порозовела.
А тут и легат Сальвиан явился и доложил о мятеже. Так, мол, и так, ваше величество, у ворот дворца собралась огромная толпа. Угрожают ворота снести, во дворец проникнуть, растерзать императорскую семью с чадами и домочадцами ее.
Что же тут удивительного? Верные прихожане помчались отбивать своего епископа у супостатов. Небось, чают снять его с пыточного колеса. Мечтатели.
У Юстины — легионы, большая армия, почти вся состоящая из остроготов и алан. У Амвросия — народ медиоланский, за него умереть готовый. И не чаяла бедная маленькая базилика, что такие силы вокруг нее схлестнутся, застынут над самой пропастью гражданской войны.
И вдруг у Юстины губы задрожали. Стала будто меньше ростом перед хрупким этим человеком. Годы проступили сквозь мгновенно померкшее сияние красоты ее. Сказала глухо:
— Отдай мне храм тот, Амвросий. Так давно не служат у нас…
И осеклась.
Амвросий не шевельнулся. Глядел на Юстину холодно, как прежде, в бытность свою губернатором, на какого-нибудь проворовавшегося чиновника глядел.
Наконец молвил спокойно:
— Отступись от своих заблуждений, Юстина. Покайся. Оставь гордыню и смиренно входи в мой храм.
Краска залила лицо Юстины, будто пощечину ей дали. Вместе с гневом вернулась и дивная ее красота.
За спиной Юстины мальчик Валентиниан процедил сквозь зубы:
— Дерзкий поп!
Амвросий и бровью не повел. Только развел в стороны свои слабые, тонкие руки и слегка поклонился юному императору:
— Велите меня казнить, ваше величество, но не просите невозможного.
Бавд оглушительно захохотал, оскорбив сразу и епископа, и императрицу. Бесцеременно втиснулся между ними, разрушая тонкую паутину ненависти, сплетенную из прочнейших нитей.
Валентиниан перехватил взгляд Бавда, кивнул подбородком Сальвиану.
— Мы велим нашему легату разогнать толпу. Пусть объяснит этим людям, что с их епископом ничего не случится.
Сальвиан не двинулся с места.
— Они кричат, что готовы умереть за веру, ваше величество.
Амвросий сжал губы в тонкую полоску.
— Велите казнить меня, ваше величество, если я вам неугоден, — повторил он.
Угроза прозвучала столь откровенно, что всех, включая Бавда, покоробило.
Амвросий стоял среди своих врагов один — он был меньше ростом всех, даже мальчика-государя, что очень бросалось в глаза, — и слегка улыбался. Как будто сказать хотел: с настоящим римским аристократом вам не тягаться.
Наконец вымолвила Юстина, величаво выпрямившись:
— Мы просим тебя, Аврелий Амвросий, выйти к толпе и успокоить ее. Ни одна из базилик не будет взята у тебя — ни добром, ни силой. Пусть эти люди, твои прихожане, разойдутся по своим домам. — Гневно шевельнула ноздрями. — Ты же отобрал у меня Пасху. Радуйся, Амвросий!
Епископ невозмутимо простился с малолетним императором, с государыней и вышел следом за Сальвианом. Аланской работы кожаный занавес скрыл обоих.
* * *
Муторное дело в оцеплении стоять. Лошади то и дело начинают пятиться, когда кто-нибудь из толпы их напугает. Неподвижно сидят на высоких своих конях рослые аланы, варварская гвардия. Развалились в высоких седлах, на толпу глядят, как на скот. Даже не на саму толпу, а куда-то поверх голов, ибо скучны им лица горожан. Волосом аланы белы, как готы, но отличаются от них и речью, и обычаем.
Вся площадь перед базиликой завалена лошадиным навозом. Спасибо, мух еще мало. Ранняя весна в Медиолане.
— Эй! Куда?..
Из толпы протискивается женщина. Плащ на ней из грубой шерсти, волосы под плат убраны, в руке корзина. Упрямо пригнув голову, семенит к оцеплению.
Мимо бабы этой глупой глядя, один алан копье вперед наклоняет. Вроде и не смотрит, а целит точнехонько ей в грудь.
Остановилась. Залопотала. То на корзину покажет, то куда-то вдаль махнет, то подбородком вперед кивнет, на площадь перед базиликой, а под конец умильный вид приняла и алану улыбнулась.
Хмурое, красивое лицо у алана.
Ничего-то он из ее объяснений не понял. Она шажок вперед сделала — так, для пробы. Он копьем ее отогнал. Она снова свое залопотала. Оглянулся алан назад. Что же такого бабе понадобилось?
Долго до аланов доходило. Не землепашцы они. Готы — те сразу бы поняли: навозу домогается. Столько дарового навоза на площади лежит, пропадает зря.
Столько дарового навоза на площади лежит, пропадает зря.
Что и говорить, отчаянная. В толпе языками цокали, головами качали.
Аланы спорить с бабой, ее наречия не понимая, быстро соскучились и обидели ее смертно, прогнали прочь, лошадью наехав.
Уже три седмицы стояли тут оцеплением, всем богам насмех. Эти, кто в Бога Единого веруют, между собой опять перегрызлись. У них как Пасха — так едва до войны не доходит.
Ночами жгли костры аланские конники. Всю площадь у базилики запятнали навозом, кострищами, объедками. Государыня распорядилась подвозить продовольствие прямо сюда, на позиции. Аланы — кочевники, им такое житье в привычку. Пригнали десяток кибиток, чтобы ночевать, и жили не тужили.
И вправду на войну похоже было то, что происходило в Медиолане весной 386 года. И непонятно, кто против кого мятеж поднял: императрица против Амвросия или Амвросий против императрицы?
Прошлой весной отступилась Юстина. Уехала в Аквилею, оставив Милан Амвросию. Все лето в Аквилее сидела. И Меркурин Авксентий при ней был, пастырский долг выполнял, а после наставлений в духовном совершенствовании пиво пил с остроготами. Про свой город Доростол им рассказывал; их истории слушал.
А сам почти неотступно об Ульфиле думал, о своем епископе.
Ульфила! Скажешь это имя — и тепло на сердце. Никого так не любил в своей жизни Меркурин Авксентий, как епископа готского. Всегда помнил его старым, с белыми волосами; но ведь было некогда и такое время, когда Ульфила был молод. Однако даже в молодые годы был он уже епископом. Ульфила-гот, служитель Церкви, носящий волчье имя.
Каждую ночь молился Авксентий, каждую ночь плакал, себя жалея, точно дитя, потерянное посреди поля. И однажды увидел себя в поле. Только что был тесный темный покой, где пахло выделанной кожей и жирными благовониями, — и вдруг стал простор и свет, но не открытый, а подернутый туманом. Не вполне понимая, спит он или же все происходит наяву, Меркурин Авксентий пошел по этому полю, минуя неспелые еще колосья. А они сами собою расступались перед ним.
Наконец Меркурин устал — так устал, что и ноги уже не держали. Остановился, сел на землю, заплакал и стал кричать: «Ульфила! Ульфила!» Сперва никто ему не отзывался, а потом чей-то голос промолвил:
— Он здесь. Не кричи.
Меркурин повернулся и увидел трех человек. Двое из них были точь-в-точь римские легионеры, только не безродные, с примесью македонской, мезской, франкской крови, а настоящие римляне, вроде этого Авмросия. Между ними стоял Ульфила. Глаза его были закрыты, губы сжаты, руки и ноги в цепях.
