Молчал Ульфила. Позволял им кричать, сколько хотели. Когда же обессилели вези от горя и гнева, сказал им:
— Хотя бы баб этих наемных постыдились. Воины, а раскисли, как женщины.
И устыдились вези. Плакальщиц взашей выгнали, слезы вытерли и на Ульфилу хмуро уставились. Что тебе нужно здесь, епископ?
Сказал им Ульфила:
— С тем проститься хочу, кто вознес веру мою на вершину славы.
Ничего не поняли вези. Расступились. И подошел Ульфила к смертному ложу Атанариха, в лицо своего гонителя взглянул и долго так стоял в неподвижности.
Круглое, потемневшее, с широкими бровями-дугами, сдвинутыми у переносицы будто в вечном споре, было лицо это слишком еще полно страсти, и гнева, и изумления.
Склонился Ульфила и поцеловал хмурый лоб Атанариха; после же на колени стал и молиться хотел, но не мог, ибо охватило его смятение. Закрыл лицо руками.
Тогда подошел к нему один вези, за руку взял. Удивленно посмотрел на него Ульфила.
Сказал этот вези:
— В детстве мать окрестила меня в твою веру и отца склонила сделать то же. Атанарих убил тех, кто родил меня на свет, а меня взял к себе в седло. С тех пор заменил мне мать и отца и заботился обо мне так, будто я один из его сыновей. Скажи, Ульфила, неужели мой отец, который лежит здесь мертвый, действительно проклят во веки веков, как кричат о том твои собратья?
— Не знаю, — ответил на это Ульфила.
И вдруг, точно узел тугой развязался, слезы хлынули у него из глаз. Плакал над Атанарихом и все не мог остановиться.
* * *
В Константинополе приезжий человек теряется. Ухватит Великий Город в свои загребущие лапы — лучше не рыпайся. Только одно и спасает: не один ты таков, много вас таких в столице Феодосия.
И на удивление быстро привыкает человек к Городу. Трех дней не пройдет, а он уж и старожилом себя чувствует на той улице, где постоялый двор. Да и близлежащие переулки обжиты. Ибо всегда найдется новичок, еще менее твоего со столицей знакомый.
И хоть мнил себя Фритигерн постоянным исключением из любых правил, а и он подчинился общему закону. И вот стал и знаком, и люб ему этот шумный, вздорный город — балованное дитя на коленях огромной Империи.
И вот стал и знаком, и люб ему этот шумный, вздорный город — балованное дитя на коленях огромной Империи. Нравились Фритигерну красивые высокие дома и тщательно ухоженные сады, пение воды в фонтанах и неутихающие протяжные крики уличных разносчиков; веселили его лица в толпе — всех цветов и оттенков кожи.
И сам он, Фритигерн, был настоящим украшением этой пестрой связки бус, константинопольской толпы, — рослый варварский князь в богатой одежде, украшенной мехами и золотом, обильно, но с соблюдением тщательно выверенной меры.
Император Феодосий принял его со всевозможным радушием. Они с Фритигерном сразу глянулись друг другу.
Сказал Феодосий князю готскому:
— Рад видеть тебя в столице своей, Фритигерн. Рад сердечно, что сам ты прибыл, не послов прислал.
И ответил Фритигерн:
— Видя тебя, император ромейский, и сам я радуюсь, что приехал встретиться с тобой.
Феодосий князя за руку взял, в комнаты ввел, где карты Империи разложены были на широком каменном столе. Уселись.
Охлажденного вина высоким собеседникам налили слуги, черные, как сажа. Феодосий специально таких подобрал, гостя удивить хотел. Фритигерн — когда надо, человек вежливый — удивился.
— Удобно ли устроен ты в столице моей? — спросил его Феодосий. — Нет ли в чем-нибудь недостатка тебе или людям твоим?
— Благодаря твоим заботам, Феодосий, устроены мы так, что лучшего и желать нельзя, — отозвался Фритигерн и в глаза императору глянул дерзко. — Тебе ведь не впервой готских вождей в столице привечать.
А глаза Феодосия, черные, влажные, — два омута. Сколько дерзких взоров ни кидай, а до дна не достанешь.
Отвечал так:
— Стремлюсь к установлению мира, потому на всякий шаг ко мне навстречу делаю два и вдесятеро более того. Да, прав ты: не первый ты из властителей готских, кого в моей столице встречаю гостеприимно. Разве не честью стало для меня получить дружбу Атанариха?
— Тебе виднее, что тебе к чести, — осторожно сказал Фритигерн.
Феодосий рассмеялся.
— Старый князь Атанарих, вечный ненавистник Империи, непримиримый враг ее, послушал слов моих, принял мои дары. Разве не величайшая это победа? — Он наклонился вперед, через стол, заваленный картами, взял сидящего напротив Фритигерна за руку, стиснул тонкие смуглые пальцы на широком золотом браслете варвара. — А если и умер Атанарих, так что с того? Вот и ты прослышал о миролюбии моем и прибыл, чтобы я мог с тобой договориться.
И понял Фритигерн, что они с Феодосием действительно могут договориться. Засмеялся князь открыто, во весь голос.
— Стало быть, на такого жирного червя ловил ты рыбу-щуку, Феодосий? Так ведь щука на червя на ловится… — Серьезен стал. Признал: — Ты прав. Как узнали мы, что старый Атанарих с тобой примирился, так сразу поняли: будем и мы с тобой дело иметь. А что умер Атанарих… видать, время его вышло.
И снова глазами встретились князь везеготский и государь ромейский. Без слов друг друга поняли.
Вместе со старыми вождями уходила в прошлое и эпоха их; отныне мир принадлежал новым вождям, таким, как Феодосий и Фритигерн. Феодосию тридцать четыре года, Фритигерну скоро сорок; оба недавно вошли в зрелые лета и поставлены во главе своих народов, по всему видно, надолго. Поистине, большая удача — видеть перед собою государя, с которым предстоит взаимодействовать, и знать, что мыслит он созвучно твоему.
Поистине, большая удача — видеть перед собою государя, с которым предстоит взаимодействовать, и знать, что мыслит он созвучно твоему.
Что объединяло их, так это гибкость. Лишнего ни тот, ни другой старались не делать, но ежели необходимость того требовала, могли, не дрогнув, многим пожертвовать.
И потому удивлен был Феодосий, когда заговорил с ним Фритигерн о вере.
— Слышал уже несколько раз в городе твоем, как нас, вези, еретиками называют. Прежде такого, говорят, не было. «Еретик» — слово позорное. Так объясни мне, Феодосий. Предшественник твой, Валент, когда хотел с нами договор заключить, условие поставил: чтобы мы ромейскую веру признали. Сам и епископа прислал, которому доверял. И приняли мы веру его. Теперь же оказывается, что нехороша она. — Глаза сощурил. — Растолкуй ты эту загадку Фритигерну, император, а то запутался бедный вези.
— Август Валент, упокой его Господи и прости ему ошибки его, сам был еретиком. И народ ваш в ересь свою богопротивную ввел, — ответил Феодосий. И видно было, что по-настоящему сокрушен этим.
Фритигерн слушал с исключительным спокойствием. Знал: обоюдное согласие их с императором от этого разговора не нарушится. Однако выяснить кое-что все же не мешало.
— Когда я болен был, — продолжал Феодосий, — и уже думал, что настала пора мне предстать перед Господом, послал Он мне ревнителя кафолического исповедания, дабы наставил меня на путь истинный. Потому и исцелен был от недуга своего, в то время как Валента заблуждения его ввергли в геенну огненную еще здесь, на земле.
— Стало быть, свою веру везде насаждаешь, а иные все истребить решил? — спросил Фритигерн.
— Ибо считаю ее единственно правильной, — заключил Феодосий.
