— Дойдешь один-то? — спросил Меркурина Авксентия.
Тот кивнул.
Фритигерн пьяно поднял светлые брови, заметные на загорелом лице, рукой махнул и отвернулся.
Епископ Доростольский Авксентий явился домой под вечер. Надеялся, что Ульфила уже спит и не услышит его возвращения.
Естественно, Ульфила не спал, хотя после целого дня, проведенного в богатейшей столичной библиотеке над книгами, был очень утомлен.
Естественно, Ульфила не спал, хотя после целого дня, проведенного в богатейшей столичной библиотеке над книгами, был очень утомлен. Меркурин едва успел сменить грязную порванную одежду на свежую и кое-как смыть с лица и волос кровь, свою и чужую, как за занавесом у входа послышался негромкий голос Фритилы.
— Епископ зовет, — сказал Фритила, не заходя. — Поговорить с тобой хочет. Сможешь навестить его?
— Конечно, — отозвался Меркурин Авксентий с тяжелым вздохом. — Скажи, сейчас буду.
Взял в руки маленькую коробочку с женскими притираниями. Купил у какой-то дешевой потаскухи — та терлась возле веселого заведения и сладко пела хвалу своему сомнительному товару. И Авксентию подмигивала намекающе.
От притираний несло бараньим жиром. Чтобы перебить стойкую вонь, добавлено розовое масло.
Превозмогая отвращение, Доростольский епископ кое-как замазал синяк под глазом и кровавые полосы на скуле, оставленные чьими-то когтями.
И к Ульфиле явился, пряча лицо в тени.
Ульфила посмотрел на него устало. Укорять не стал. Сказал:
— Рад, что с тобой дурного не случилось.
В тот же миг не стало Доростольского епископа Авксентия. Только и остался, что мальчишка Меркурин из деревни Македоновка, ни на что не годный средний сын пьяницы Авдея, — обуза на ульфилиной шее.
Повесил голову, оправдываться начал.
Ульфила перебил:
— По порядку рассказывай, раз уж ввязался.
Авксентий и рассказал все по порядку. Как по приказу Феодосия базилику Мучеников Мурсийских заняли солдаты. Как толпа рвалась всех растерзать, кто в базилике был.
— Убитых, наверное, больше десятка осталось, — добавил Меркурин Авксентий. — Сказать по правде, меня только случайность и спасла.
Ульфила спросил:
— И как ее звали, эту случайность?
Меркурин Авксентий исподлобья поглядел. И имя назвал, Ульфиле ненавистное:
— Фритигерн. — Вздохнул и добавил: — Кабы не он, ромейские солдаты и пальцем бы не шевельнули, чтобы защитить меня. И дружинник с князем был, ему тоже от толпы сильно досталось…
— Имя не помнишь?
— Тразарих. Рыжий, в веснушках.
Ульфила прикрыл глаза. На людей, им просвещенных, был Ульфила чрезвычайно памятлив. Вот и теперь, будто луч вспыхнул, — увидел: рыжеватый паренек лет шестнадцати, еще за Дунаем, в Дакии-Готии, когда собирались вези сорок дней подряд и каждый день учил их Ульфила. Слушал этот Тразарих, приоткрыв рот, глядел влюбленно — нравился ему Ульфила. И Ульфиле мальчик этот нравился, хоть и приходил часто в синяках и ссадинах — видно было, что много и с удовольствием дерется.
Учил его Ульфила любви и миру. И слушал Тразарих, светом полнился.
А потом настало время Фритигерна и Феодосия, и оба они, и князь готский, и император ромейский, каждый по-своему, научили паренька ненависти и войне.
И сожаление сжало и без того больное сердце Ульфилы.
* * *
Фритигерн хорошо знал, что готский пресвитер костьми ляжет, а к Ульфиле его не допустит. Класть же пресвитера костьми князю не хотелось.
Потому между ним и Фритилой произошел такой разговор.
— Ты… Да кто ты такой? — вскрикнул верзила пресвитер, преграждая Фритигерну дорогу.
— Тише, — прошипел Фритигерн, зажимая ему рот мозолистой ладонью. — Драк только не устраивай, ты, духовное лицо.
Промычал полузадушенный Фритила, обдавая ладонь Фритигерна влагой дыхания:
— Что нужно?
— Шуметь не будешь? — спросил Фритигерн, продолжая на всякий случай держать Фритилу за горло.
Пресвитер обещал, что не будет.
— Я Фритигерн, — сказал князь. — С епископом твоим говорить хочу.
Дал Фритиле время осознать услышанное и только после этого отпустил. Тяжело дыша, сел готский пресвитер на каменную скамью, руку на львиную голову подлокотника свесил.
— Фритигерн, — повторил он.
Слегка пригнув голову, смотрел на него варварский князь — в светлых волосах ни волоска седого. Улыбается ласково, как во сне.
— Я войду, а ты не шуми, — сказал князь. — Худого Ульфиле не сделаю.
И вошел.
И впрямь очень болен был Ульфила, Фритигерн с первого взгляда понял. Часто умирали люди на глазах князя. Научился различать, какую рану залечить возможно, а от какой человеку не оправиться. Ульфила был ранен смертельно.
И все слова застряли в горле Фритигерна, и поперхнулся он ими. Не стал говорить того, что задумал, просто рядом с постелью на колени опустился и шершавыми губами коснулся руки ульфилиной.
Тотчас же ожили на бледном костлявом лице епископа темные глаза.
— Фритигерн, — сказал он. — Ах ты, лис. Встань-ка, видеть тебя хочу.
Фритигерн встал.
Хоть и мылся в ромейских банях и одет был во все чистое, а пахло от него как от дикого животного.
Еле заметно улыбнулся епископ.
— Зачем пожаловал, князь?
— У людей нашего исповедания в этом городе храмы отбирают, — сказал Фритигерн.
Ульфила молчал. Долго молчал.
И сказал князь, в молчание это вторгаясь:
— Ты мне вот что, епископ, растолкуй. Те, которые храмы наши отбирают, — они тоже христиане, как и ты?
— Христиане, — ответил князю Ульфила. — Только не как я. Я их считаю еретиками, они — меня.
— В чем же различие?
— Есть различие, — проговорил Ульфила.
— Почему ты не рассказывал нам об этом?
Ульфила пошевелился на подушках. Глаза его вспыхнули.
— Я учил вас так, как учили меня, и считаю это правильным. Господь с тобой, Фритигерн! Твои вези едва единобожие усвоили, да и то половина черепов от того с натуги треснула. Как же мне было рассказывать вам о том, где лучшие богословские умы бессильны к согласию прийти? Я тебе так скажу: многие разногласия проистекают только от низменной человеческой страсти к власти и роскоши. Тем, кто истинно верует, премудрости эти и разномыслия вовсе ни к чему. Я хотел научить вас любить Бога. Толковать с такой паствой догматы — дело опасное.
Фритигерн помолчал, раздумывая над услышанным. Ай да Ульфила! Вот тебе и блаженный старик епископ. От соблазна уберечь своих везеготов хотел. Потому и взял на себя великую дерзость — решать для целого народа, какая вера является истинной, а какая ошибочной.
И сказал Фритигерн:
— Крепко обидел тебя нынешний государь своими указами, Ульфила.
И сказал Фритигерн:
— Крепко обидел тебя нынешний государь своими указами, Ульфила.
— Что с того, — отозвался Ульфила. — Слышал я, ты к нему на службу пошел?
— Пошел, — не стал отпираться князь. — Так ведь одно другому не мешает. Я пришел сказать тебе: знай, мы, вези, останемся при той вере, которую передал нам ты. Указы Феодосия нам не указ, ибо за нами немалая сила.
Спросил старый патриарх:
— Зачем ты говоришь мне это, Фритигерн?
— Узнал, что ты умираешь, — прямо ответил князь. — Горечь у тебя на душе. Нельзя умирать с горечью, Ульфила.
— Сорок лет я проповедовал эту веру, претерпевал гонения, видел, как умирают за нее люди. И вот пришел юнец и все перечеркнул, — сказал Ульфила. Фритигерн вздрогнул, будто его опалило. — Юнец, случайно призванный на царство и окрещенный, благодаря случайности.
