— Не говори, о чем не знаешь!
Впервые в жизни мы поссорились.
* * *
Фильм, на который мы все-таки отправились, назывался «Враг мой». Там рассказывалось про человека и зверообразного ящера. Как они оба потерпели крушение на одной планете и сперва только тем и развлекались, что пытались поубивать друг друга.
Но потом они как-то наладили контакт. Затем ящер оказался беременной женщиной. В финале человек-звездолетчик стоит с растроганной улыбкой на лице и новорожденным ящеренком на руках.
— Глупо, — сказал отец, выходя из кинозала и щурясь на ярком свету. — Но мне почему-то понравилось. Даже захотелось съездить в гости к кому-нибудь из друзей.
— У нас нет друзей, — напомнила я. — Разве что Берия.
Отец остановился посреди улицы и взглянул на меня.
— А ведь и правда, Lise, друзей у нас нет, — вымолвил он. — Интересно почему?
— Потому что ты все время работал. Потому что ты — Адольф Гитлер, какие уж у тебя могут быть друзья! Потому что ты…
Я прижалась к нему. Мне было невыразимо стыдно, что я с ним ссорилась у Вечного огня.
Он похлопал меня по макушке мягкой ладонью.
— У меня есть ты, Lise. Ты — мой лучший друг. Единственный.
Я всхлипнула — довольно демонстративно.
— У меня есть ты, Lise. Ты — мой лучший друг. Единственный.
Я всхлипнула — довольно демонстративно. Мне не хотелось бы, чтобы сила моих чувств была оставлена Адольфом без внимания.
— Это все из-за меня. Из-за меня ты стал Гитлером.
— Глупости, — сказал Адольф. — Просто время было такое.
Мы пошли дальше и некоторое время молчали.
Адольф вдруг проговорил:
— Почему-то, проходя здесь, я всегда вспоминаю, как на меня набросился другой Гитлер. Он недавно умер, знаешь? Мне у Завирейко сказали.
— Ты все-таки хочешь поработать у Завирейко?
— Что поделать! Он предлагает новые творческие возможности. Детские сады, елки. Маленький Бродяжка приходит на праздник, понимаешь? Это воспитывает сострадание.
— На празднике? Скорее в тебя будут бросаться тортами, — сказала я.
К тому времени мы уже обзавелись целой коллекцией фильмов Чарли Чаплина.
— Ты просто не хочешь, чтобы я играл Маленького Бродяжку.
Я молчала.
Он прошел еще немного и сказал:
— Помнишь уездный город Н.?
Я кивнула.
Адольф продолжал, задумчиво рассуждая вслух:
— Обычно человек не вполне отдает себе отчет в том, что дошел до предела своих возможностей в том или ином деле. Но я — я полностью понимал, что лучше, чем в городе Н., не сыграю. Лучший, звездный Адольф остался там и тогда. Наверное, в те мгновения в меня воистину вселился дух Адольфа. Это было… — Он помолчал, покосился на меня и все-таки закончил фразу: — Это было нечто эротическое. То, что происходило между залом и мной.
— Ты испытывал эротическое возбуждение? — спросила я.
Он чуть покраснел.
— Да, но… не только. Я чувствовал ответ. Из зала.
— Я понимаю, — сказала я.
Мы взялись за руки и дальше пошли так.
Пройдя еще несколько кварталов, отец прибавил:
— Такое больше не повторится.
* * *
Дома мы почти совершенно изгладили из памяти глупую ссору. И фильм тоже куда-то испарился. Они как будто аннигилировались — фильм и ссора. Я готовила ужин, тушеную капусту с сарделькой, и мечтала о том, что когда-нибудь мы с Адольфом вместе поедем в Германию. Будем бродить по улицам Берлина, Франкфурта, побываем в Дрездене. Увидим Мадонну. Гитлер так любил все это!
На миг я застыла с ножом в одной руке и сарделькой — в другой.
Странная мысль взорвала мой мозг — у меня даже в глазах потемнело.
Нет, я и раньше знала о том, что Гитлер развязал войну в Европе, что Гитлер был разгромлен и что он считается воплощением зла. Но мне до сих пор почему-то казалось, что он имеет полное право появиться в Германии, которую так любил.
И лишь сейчас до меня окончательно, с болезненной пронзительностью дошло: никогда мой отец не ступит на землю Германии. Никогда — до тех пор, пока он сохраняет облик Адольфа. Или Маленького Бродяжки. Он должен превратиться в обыкновенного человека.
Отец вошел в кухню и сказал:
— Сейчас звонил Берия. Приглашал на кладбище. Завтра — годовщина Дмитрия Ивановича.
Хочет собрать «старую гвардию», посидеть, вспомнить. Поедем?
— Какого Дмитрия Ивановича? — переспросила я, все еще во власти посетившего меня откровения. — Какая годовщина?
— Ленина, — объяснил отец.
— Ленина же звали Владимир Ильич, — машинально сказала я.
— Это настоящего Ленина. А нашего, из шоу, — Дмитрий Иванович.
Я знала по имени-отчеству новых участников годуновского шоу. А тех, с кем познакомилась еще в бытность свою ребенком, так и называла: Берия, Ленин.
— Дедушка Дмитрий, — пробормотала я. — Ну конечно… — И посмотрела на отца, прямо ему в глаза: — Конечно поедем.
* * *
На кладбище было скучно. Мы нашли чей-то столик неподалеку от нужной нам могилы, накрыли его клеенкой, расставили выпивку и закуски. На могилу с плоским белым, уже запачканным камнем водрузили стакан с водкой, совсем как в тот Новый год, когда мы прощались с нашим Лениным.
Дмитрий Иванович смотрел с фотографии, неотличимо похожий на Владимира Ильича. Могила выглядела не слишком ухоженной: видимо, навещали ее нечасто. Годунов по-хозяйски оглядел камень, пробурчал, что неплохо бы заново покрасить оградку и высадить анютины глазки какие-нибудь. Очевидно, взял на заметку. Я вспомнила, что он, кажется, руководил похоронами, а немногочисленные родственники преставившегося вяло благодарили его, пожимая руку.
У шаткого столика собрались Берия, Каракоров, Гитлер, Брежнев и Годунов. Всем налили — мне и отцу «чисто символически», — и мы помянули Дмитрия Ивановича. Лицо на фотографии как будто смягчилось и утратило значительную часть сходства с Лениным. Оно обрело собственную индивидуальность, никак не связанную с вождем мирового пролетариата.
Годунов сказал задумчиво:
— Передовик производства. Замначальника цеха, представляете? У него и награды имелись за ударный труд. Завод, впрочем, отказался хоронить и даже с оркестром не помог.
Потом выпили еще, и вдруг Каракоров сделался совершенно пьян. Он начал говорить, захлебываясь, о трудной участи артиста, о служении искусству, о своей диссертации касательно площадного театрального искусства в Средние века, потом принялся с завываниями читать из Вийона — про повешенных. Каракоров был страшно патетичен.
— Пусть нас гонят, господа! что ж! выпьем же за нас, господа! выпьем за нас! потому что те, кто нас гонит, — они же ничтожества, господа! Участь артиста, господа, страшна, одинока, господа! Но как же нам повезло, — он медленно обвел всех бешеными кошачьими глазами Петра Первого, — как нам повезло, что в этом зверином мире мы с вами, господа, встретили друг друга. Готовые поделиться последним теплом, последним куском хлеба, мы бредем сквозь равнодушную толпу, избранные, одинокие, непонятые, навстречу неизбежной смерти!
Прочие слушали, раскрасневшись, и Брежнев даже едва не расплакался.
Адольф расцеловался со всеми и сказал:
— Нам пора.
Годунов по-бабьи спохватился и начал хлопотать.
— Возьми хоть с собой. Да знаю я, что Гитлер не пьет, но ты-то не Гитлер, ты — русский человек, Степаныч! Помяни дома, если с нами брезгуешь.
— Я не брезгую, — сказал отец.
Годунов всучил ему «малька» и любовно полуобнял.
— Ну, спасибо, что пришел, Степаныч.
Мы двинулись между могилами к выходу с кладбища. Отец хмурился.
