Так я и поступила. А видеомагнитофон, холеный, незнакомый предмет, стоял на столе и высокомерно ждал: сумеем мы с ним совладать или нет. Он выглядел как пришелец с другой планеты, окруженный нашими старенькими милыми вещами.
— Ну вот, — сказал Адольф, проснувшись, — в нашу с тобой жизнь, кажется, вошел прогресс.
Вечером мы посмотрели «Великого диктатора». Отец наблюдал за мной искоса. Когда фильм закончился, я спросила:
— Чаплин — это Гитлер?
— Нет. Чаплин — великий артист.
— Да, — сказала я, — ну я так и поняла. Отличное шоу. Вот бы у тебя так получалось.
Адольф обнял меня.
— Тебе не нравится, как я выступаю?
— Очень нравится, — заверила я, — но Чаплина на кино сняли, а тебя еще нет.
— Это потому, что в стране упадок кинопроизводства, — объяснил Адольф. — Как только начнется подъем, меня сразу снимут.
Я потом часто пересматривала «Диктатора», особенно когда отца не было дома и я скучала по нему. Я смотрела на артиста Чарли Чаплина и представляла себе, что это — мой отец, и на душе у меня становилось тепло. Я думала, что Чаплин, наверное, был очень добрым.
Я думала, что Чаплин, наверное, был очень добрым. Человек, который так хорошо представляет Адольфа Гитлера, просто не может быть злым.
* * *
Со временем у отца стало меньше работы. Годунов объяснял — в стране падает политическая активность, спрос на Гитлера и Берию понижается. Брежнев еще держится, но и это ненадолго.
— Растет новое поколение, которое не знает ни Гитлера, ни Брежнева, — объяснял он, поглядывая на меня.
Я сказала:
— Но я же знаю!
Годунов рассмеялся и махнул рукой.
— Кого ты знаешь? Своего отца? Ну вот скажи мне, кем был Гитлер на самом деле?
— Он любил свою родину, — сказала я.
Годунов опять рассмеялся, и я вдруг увидела, что он постарел.
Самым неприятным был для нас тот день, когда в коллективе появился Филипп Каракоров. Это был современный певец, очень популярный. Сперва мы абсолютно не понимали, каким образом он может сочетаться с уже имеющимися персонажами.
— Ты, Борис Иваныч, конечно, великий эклектик, — сказал Годунову Берия, — но даже тебе не под силу ввести Каракорова в наше общество. Что он будет делать рядом с нами? Мелковата сошка — подумаешь, фигляр базарный.
— Этот фигляр собирает полные залы, — сказал Годунов. — Народ хочет видеть своих героев.
— Каков народ, таковы и герои, — проворчал Берия и протер очки.
Очки у него были просто стекляшки — на зрение наш Лаврентий Палыч никогда не жаловался, — но Берия настолько привык их носить, что выглядел заправским очкариком. «У очкариков другая динамика движений, — объяснял он. — Им очки не мешают, а, наоборот, помогают. Например, если комар летит или муха, там, навстречу, очкарик, в отличие от нормального человека, не моргает. Он чувствует себя защищенным. И сглаз его не берет, даже цыганский. Чтоб цыганка сглазила, очкарик непременно очки должен снять, иначе ничего у нее не выйдет».
Годунов глядел на Берию с легкой, не совсем понятной грустью.
— Какие герои будут у нашего народа — это не мы с тобой, Палыч, решаем. Это головы поумнее наших придумывают. Сказано — Каракоров кумир, стало быть, заведем своего домашнего Каракорова и используем на всю катушку. Вопросы?
— Нет, — сказал Берия. — Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть»!
— Вот и ладушки, — вздохнул Годунов.
Каракоров оказался человеком замкнутым и ненапряжным, как выражался Годунов. При желании Каракоров мог также изображать Петра Первого. Годунов называл его «мультидарованием».
У нового артиста были кошачьи вытаращенные глаза, круглая, тарелкообразная физиономия, огромный рост и торчащие усы. Он щедро пользовался гримом, но так, что это было незаметно. Потом он как-то обмолвился при мне, что заканчивал театральный институт.
Он вообще большую часть времени занимался своим гримом, а с нами почти не разговаривал, что всех устраивало. У него имелся специальный сундучок, где хранилось целое море всяких измазанных красками коробочек. Меня, кстати, эти коробочки совершенно не привлекали, они выглядели как-то чумазо. В отличие от подушечки из гроба.
Изобретательный Годунов готовил новое шоу: «Певец Каракоров в музее мадам Тюссо». Адольф и все остальные артисты должны были изображать восковые фигуры, а Каракорову предстояло ходить среди них и петь разные злободневные песенки.
В шоу «Каракоров в музее мадам Тюссо» участвовала и я. Для меня раздобыли платье с кринолином. Оно пахло старым диваном и всегда было немного влажное, но мне ужасно нравилось. Оно было жемчужно-серое, с зеленым лифом и глубоким вырезом. У меня уже формировалась грудь. Годунов велел мне купить бюстгальтер на два размера больше, чем требовалось, и набить его ватой.
— А кем я буду? — спросила я. — Адольф говорит, что необходимо представлять себе образ изнутри. По Станиславскому. А Каракоров с ним спорит. Говорит, что таких персонажей, как Адольф Гитлер или Филипп Каракоров, можно изображать только снаружи, в виде отношения к ним. По вахтанговской школе.
Годунов задумался.
— Понимаешь, — медленно проговорил он, — твоя роль чрезвычайно важна. Музей мадам Тюссо содержит множество экспонатов. Там изображены самые разные персонажи мировой истории и литературы. И ты должна будешь как бы воплощать весь музей, в целом.
— Я буду дух музея? — уточнила я.
— Скорее, его плоть, — сказал Годунов. — Все те экспонаты, которые не обозначены конкретно, — это ты. Поняла?
Я кивнула.
Меня затянули в платье с корсажем, Каракоров наложил мне немного грима — румяна, помаду, подкрасил глаза. Я впервые была с ним наедине и очень близко. У него вся кожа покрыта крохотными морщинками, а глаза — чужие.
Он уверенно разрисовывал меня тонкой кисточкой, а я следила скошенным глазом за его уверенными руками и в смятении думала: как же я выйду замуж и останусь наедине с мужчиной, если он будет таким чужим?
Я попыталась успокоить себя мыслью о том, что меня ведь никто не принуждает выходить замуж и вообще об этом якобы еще рано беспокоиться.
Он закончил работу и взял меня за подбородок. Осмотрел, как неодушевленный предмет, подправил немного правый глаз, потом поднес зеркало.
Я увидела незнакомое лицо с большой родинкой над верхней губой и отпрянула.
Каракоров тихо засмеялся и сказал:
— «Ад — это другой». Другой человек. Понимаешь? Ты в аду, девочка.
* * *
Мне было тринадцать лет, когда в меня вроде как влюбился парень. Старшеклассник по имени Костя Лагутин. Он мне совсем не нравился, он бы никому не понравился — тощий, нескладный, прыщавый, с мокрыми руками, — но все равно было лестно. Я хихикала вместе с подружками, когда он встречал меня возле школьных ворот и потом тащился следом.
— Чего это Лагутин за тобой хвостом ходит, Лизка? — спросила как-то раз Катя Измайлова. У нее была огромная пшеничного цвета коса, которой я завидовала. Катя же отзывалась о косе пренебрежительно и говорила, что непременно срежет, как только мама позволит.
— Он влюбился, — объяснила я.
— В тебя? — Катя покачала головой.
— По-твоему, в меня нельзя влюбиться?
— Можно.
— Вот он и влюбился.
— Ага, ага.
— Говорят тебе!
— Он бабник.
— Сама ты!..
Я вырвала у Кати руку. Катя пожала плечами и зашагала к школе одна. Коса медленно ползала по ее спине, как живая.
