— Ты что, потерялась?
— Я здесь с папой, — сказала я, чтобы она только отстала.
— И где же твой папа?
— Здесь.
— Послушай, я дам тебе конфетку. Если ты потеряла папу, давай попробуем его найти. Ты знаешь номер телефона?
— Папа купит мне миллион конфеток, — сказала я. — Он артист.
Она пристально посмотрела на меня сверху вниз.
— Артист?
— Да, — сказала я. — Он выступает.
Она перевела взгляд с меня на Адольфа Гитлера.
— Это… — пробормотала она. Ее губы зашлепали, как две жабы.
— Как не стыдно! — прошипела она. — Вы в Ленинграде живете!
— Это тебе стыдно — к маленьким приставать! — завопила я.
Она сказала:
— Яблоко от яблони недалеко падает.
И ушла, полная презрения.
Я плюнула ей вслед и разрыдалась.
* * *
Выступления на Невском были чреваты неожиданными встречами. Однажды, когда Берия обсуждал с уличными коммунистами события в Тбилиси и, удачно имитируя грузинский акцент, рассуждал про саперные лопатки, которыми убивали женщин и детей, мой отец на другой стороне Гостиного Двора фотографировался со смущенными пьяненькими иностранцами.
Я плюнула ей вслед и разрыдалась.
* * *
Выступления на Невском были чреваты неожиданными встречами. Однажды, когда Берия обсуждал с уличными коммунистами события в Тбилиси и, удачно имитируя грузинский акцент, рассуждал про саперные лопатки, которыми убивали женщин и детей, мой отец на другой стороне Гостиного Двора фотографировался со смущенными пьяненькими иностранцами. Один из них по-английски пытался объяснить моему отцу, что у него на родине подобная шутка может закончиться штрафом, а то и потерей работы. «Это может быть расценено как признание в симпатиях к фашизму, что неприемлемо. У нас — полная свобода, но… у вас больше свободы. У вас можно изъявлять любые симпатии. Это — неслыханно в России. Ура Горбачев!»
Отец отвечал «хайль Гитлер» и «ура Горбачев», а также «Сталин капут» и показывал в сторону Берии. Иностранцы смеялись и совали ему доллары.
И тут из метро вышел некий человек. Несколько минут он смотрел на моего отца, окруженного мужчинами в шортах, с блестящими браслетками часов на волосатых руках, а затем вдруг с диким криком кинулся к нему.
Он вцепился моему отцу в пиджак и начал срывать его с плеч.
— Самозванец! — неистово вопил этот человек. — Отдай!
Иностранцы опешили и отошли в сторонку, но не уходили, а вместо этого вынули камеры и начали фотографировать драку. Отец вынужден был отбиваться. Он сжал кулак и быстрым, точным движением расквасил напавшему нос.
Тот отпрыгнул, заливаясь кровью, и ошарашенно уставился на отца.
Адольф посмотрел на него сочувственно, как на сумасшедшего:
— Извините.
— Ты!.. — задохнулся незнакомец.
К месту происшествия уже спешил Годунов. Он шел своей танцующей походкой, и я сразу поняла, что сейчас все уладится.
Годунов озабоченно глянул на Адольфа.
— С тобой все в порядке, Степаныч?
Адольф кивнул и отошел в сторону. Иностранцы посмеялись, подошли, хлопнули его по плечу, вручили еще две мятые долларовые бумажки и удалились по Невскому, шумно переговариваясь на ходу.
Когда Адольф вернулся к Годунову, тот стоял перед напавшим и качал головой.
— Мы же с тобой, кажется, договорились. Что же ты, Дмитрич, и себя позоришь, и меня?
— Взял на мое место сопляка! — пыхтел Дмитрич, тщетно унимая кровь.
— Голову задери, вот так, — хлопотал Годунов. — Стыда не оберешься. Пожилой человек, а такие вещи устраиваешь.
— Он не Адольф, — сказал Дмитрич с ненавистью. — Это я — Адольф.
— Ты уже старый для Адольфа, — ответил Годунов. — Я же объяснял тебе. Да?
Дмитрич вырвался из его заботливых рук и, брызгаясь кровью, заорал:
— А плевал я на то, что ты там объяснял! С работы меня выкинул, куска хлеба лишил! У меня, между прочим, удостоверение есть блокадное, а ты!..
— Побойся бога, Дмитрич, ты пенсию от государства получаешь.
— Ага, пенсию! Получаю! Околеть на такую пенсию!
Он махнул рукой и, кособочась на бегу, быстро засеменил в сторону подземного перехода. Скоро подземелье совершенно его поглотило.
Отец несколько раз сильно моргнул. Годунов протянул ему платок:
— Руки оботри.
Годунов протянул ему платок:
— Руки оботри. И лицо он тебе попачкал. Артист.
Отец молча подчинился.
Годунов пожал плечами.
— А что я мог поделать? Ты — вылитый Адольф, и способности у тебя есть, а он… ну какой из него Гитлер? Чтобы неврастеника изображать, стальные нервы нужны. И внешность какая-никакая требуется. Наш зритель, хоть и пьян, как правило, но все ж не совсем зомби.
Отец сказал:
— Я понимаю.
— Ага, — кивнул Годунов. — Шоу-бизнес — вещь жестокая. Смотрел про девочек из Лас-Вегаса? Ну вот, где-то так. Как ты, Степаныч?
— Я хорошо, — сказал отец. — Я хорошо.
* * *
Мне часто снится электричка. Или это поезд дальнего следования? В любом случае, все места сидячие. Только таких вагонов, как в моих снах, на самом деле не существует: они всегда немного странные по планировке, с боковыми сиденьями и очень узкими коридорами.
В этих поездках всегда царит неразбериха. Нужно вовремя пересесть с поезда на поезд, бежать по платформам, переходам, рельсам, а когда все-таки удается запрыгнуть внутрь, выясняется, что в вагоне нет своих и их предстоит разыскивать.
Но самое интересное — это станции. В моих снах есть несколько знакомых станций, и иногда я на них выхожу и осматриваюсь на вокзальной площади, где, несомненно, побывала и в прошлом сне, а иногда — проезжаю мимо, как это случилось в позапрошлом.
Словом, целый мир, существующий параллельно.
Некоторые люди, которым я об этом рассказываю, предполагают, что в моих снах отразились — в искаженном, полуфантастическом виде — впечатления детства. Некогда эти впечатления были очень сильными, но со временем забылись и перекочевали в подсознание, вместе с рельсами, вагонами и вокзалами.
У меня, должно быть, непомерно раздутое подсознание.
Шоу двойников выезжало иногда за пределы Питера, но я совершенно не помню длительных или суматошных поездок, хотя отцу они, наверное, представлялись именно таковыми. Мне нравилось мороженое из вагона-ресторана. Такого не продавали в городе.
Адольф ни с кем из своих товарищей по шоу близко не сходился. Он всегда держался особняком. Мне нравилось думать, что я была его самым близким другом, как и он для меня.
Он объяснял мне, каким должен быть настоящий Адольф: набожным, любящим, заботливым, в любое мгновение готовым воспламениться. Адольф любит свою родину и не пьет алкоголя.
Он говорил об этом со скромной гордостью, а я думала о том, как же мне повезло — быть дочерью Адольфа!
В поездках труднее было уклоняться от общения с другими его участниками.
Берия был болтливее прочих.
— Слышь, Адольф! — цеплялся он к моему отцу. — А знаешь, что про твоего предшественника рассказывают, про Дмитрича-то, который тебя задушить пытался? Не знаешь?
Отец молчал.
— Ну вот, — тут Берия медленно, заранее торжествуя, обводил глазами окружающих, — был такой Махлазов, что ли, у Завирейко в шоу. Гитлер. Махлазов этот озорник был большой и выпить, кстати, любил. На Гитлера был похож — как родной сын, особенно прической, и кобенился так же.
Приезжает как-то раз Махлазов в уездный город Н. и прямым ходом направляется в парикмахерскую. Потому что накануне два дня в поезде непрерывно гудел, оброс щетиной, а побриться чтоб самостоятельно — ему Завирейко запрещает: руки дрожат, может порезаться и гитлеровскую образину попортить.
За этим делом, — тут Берия выразительно обвел свое опухшее лицо пальцем, — следить же надо, поскольку оно-то и есть основной источник дохода.
Хорошо. Махлазов собирается и тащит свою физиономию в парикмахерскую.
