И первый шажок в этом расхождении наметился в тот самый день, когда наша чудесная банка с консервами опустела, а вечером Адольф пришел с деньгами. Счастливый. Утративший свою волшебную улыбку, которая наполняла теплом весь мир, всю вселенную и все обитаемые и необитаемые планеты.
Тот самый миллиметрик зазора между нами, о котором я говорила. С годами он будет расти, превратится в два миллиметрика, в три — пока вдруг я не обнаружу прореху в пару сантиметров и не попытаюсь просунуть в нее палец, сама в то не веря.
И это не он будет отходить от меня, это я сама начну от него отодвигаться. Вот что я поняла в те дни. И потому спиральный, похожий на водоворот коврик на полу возле кресла так меня пугал.
* * *
Случались дни и целые недели, когда я даже не вспоминала о нашей неизбежной разлуке с Адольфом. Проповедники Божьего Слова, одетые в инопланетно-элегантные костюмы, подарили нам Библию. Они раздавали ее бесплатно возле станции метро и всем улыбались. У них были очень хорошие зубы. Потом во многих букинистах эти Библии продавались: люди брали и тут же сдавали книгу в магазин, чтобы выручить немного денег.
Но Адольф не стал так поступать.
— Они ехали сюда, чтобы мы могли получить Библию. Потратили кучу времени и денег. Мы обязаны уважать их желание.
Библия, которую мы заполучили таким образом, мне очень нравилась тем, что представляла собой нечто вроде игры в вопросы и ответы. Например, на одной странице на полях было написано: «Что надо делать, чтобы спастись? См. с.» — и дальше указывалась другая страница, где жирным шрифтом был выделен какой-нибудь стих, например: «Отвергнись себя и ступай за мной». А рядом на полях уже поджидал следующий вопрос: «Как удобнее взять свой крест?» — и подсказка, где найти ответ.
Так, по вопросам и ответам, можно было пролистать всю Библию и побывать в гостях на каждой страничке.
Я читала Библию каждый день, потому что это было очень увлекательно. Вопросы никогда не заканчивались. Я все пыталась найти то место, где будет задан последний вопрос, и прочитать стих, рядом с которым появится надпись: «Теперь ты знаешь всё», но такого стиха всё не находилось. Библия неустанно вела меня по кругу, и я проваливалась в нее, как в наш водоворотный коврик.
Библия неустанно вела меня по кругу, и я проваливалась в нее, как в наш водоворотный коврик.
Иногда я сердилась на Библию за то, что она отвечала не прямо на поставленный вопрос, а ходила вокруг да около. Особенно это бывало досадно, когда меня охватывало острое любопытство, а в книге, как назло, одно противоречие громоздилось на другое. В моей голове многие вещи просто не укладывались. Однажды я спросила Адольфа, как можно следовать Библии, если она требует от меня возненавидеть моего отца.
— Разве ты не ненавидишь меня, когда я мешаю тебе играть или когда требую, чтобы ты помыла посуду? — удивился он.
Я затрясла головой так, что мои косички больно захлопали меня по ушам, а в мозгу все зазвенело.
— Нет, нет, нет! — закричала я. — Я всегда тебя обожаю! Всегда!
* * *
В первом классе учительница отвела меня в сторону и спросила:
— Лиза, дорогая. Это твой отец стоит сейчас во дворе?
Я выглянула в окно и засияла от радости. Адольф стоял там, чуть в стороне от прочих родителей. Ждал, когда я выйду из школы, чтобы отвести меня домой.
— Да, — сказала я учительнице, — это он.
— Кто твой отец, Лиза? — опять спросила она.
— Мой отец — Адольф Гитлер, — ответила я.
— Адольф Гитлер? — Она как-то странно и очень некрасиво наморщила лоб. — Ты уверена?
— Конечно я уверена. Мой отец — Адольф Гитлер, самый лучший человек на земле. Он столько всего хорошего сделал! Он любил свою родину. Он всю землю любил, всю планету. И сейчас тоже любит. Он верит в Бога, и у нас дома тоже было чудо с хлебом и рыбами, как в Библии.
Она все смотрела на моего отца сквозь окно, и я не могла понять, что означало выражение ее лица. Потом она повернулась ко мне.
— И ты его любишь?
— Безумно. — Я произнесла это не задумываясь.
— Как же велика потребность в любви, — проговорила учительница, — если человечек приучается обожать даже Адольфа Гитлера.
* * *
Гораздо позднее я узнала, что учительница имела серьезный разговор с Адольфом. Она назначила ему встречу, но не в своем кабинете и вообще не в школе, а в небольшой кафешке неподалеку от метро.
— Надеюсь, Сергей Степанович, вы меня понимаете, — начала она, сердито глядя в чашку удивительно невкусного кофе. (Да и чашка небось была треснувшая и слегка подтекала на липкий стол.)
Адольф удивленно смотрел на нее и молчал.
— Я насчет того, как мы с вами встречаемся, — пояснила она.
Адольф слегка пожал плечами. Обычно он предпочитал молчать, если женщина, с которой его вынуждали иметь дело, ему не нравилась. Ждал, пока она выскажется. И не всегда отвечал.
— Ваше присутствие в школе, — сказала учительница, — вызывает много вопросов.
Я так и представляю себе, как он смотрит на нее сейчас, — с косой челкой через бровь, не щурясь, ясными, внимательными глазами. У него очень красивый нос. Чрезвычайно чистые очертания. Редко когда встретишь такое.
А учительница постоянно двигала носом. То расширяла ноздри, то морщила переносицу, то шмыгала. У нее был, по-моему, хронический насморк. Она, без сомнений, проигрывала Адольфу.
У нее был, по-моему, хронический насморк. Она, без сомнений, проигрывала Адольфу.
— Вообще, это довольно эксцентрично — одеваться под Адольфа Гитлера, копировать его прическу и манеры, — сказала учительница. — Какие цели вы при этом преследуете? У вас ведь есть какие-то цели? И как вы рассчитываете при таком образе жизни воспитать ребенка?
— Цели? — переспросил Адольф, понимая, что дольше молчать уже невозможно. — Помилуйте, у меня те же цели, что и у всех остальных тридцати четырех родительских пар в вашем классе: по возможности не позволить этому безумному миру убить мое дитя до того, как оно достигнет совершеннолетия.
— А после совершеннолетия — можно? — язвительно спросила учительница.
И подумала, наверное: «К чему это я ехидничаю? Больной человек — а я насмехаюсь».
Адольф грустно улыбнулся:
— После совершеннолетия моей дочери я уже буду бессилен.
Учительница решила зайти с другой стороны.
— Но почему именно Гитлер?
— Потому что я оказался похож на Гитлера.
— А если бы вы оказались похожи на Геббельса?
— Достопочтенная, этого ведь не случилось! Я похож на Гитлера, точка. Вы ведь, кажется, преподаете в младших классах: «жи» — «ши» пиши с буквой «и»?
Она покраснела, как будто он сказал что-то непристойное.
Мой отец заключил:
— Умозрительные конструкции, в таком случае, вам совершенно не к лицу. Женщинам не следует рассуждать столь абстрактно.
Она чуть приподнялась со стула:
— Да вы просто… фашист!
— Это вы — фашистка, — спокойно ответил Адольф, даже не пошевельнувшись. — Готовы преследовать невинного человека только за то, что он похож на Гитлера. Да еще строите всякие предположения! Вам волю дай — вы и концлагерей настроите. Нет уж, почтенная. Вы будете обучать мою дочь писать, считать и любить окружающий мир, а я буду зарабатывать ей на хлеб тем единственным способом, который мне доступен.
После этой отповеди он преспокойно выпил свой кофе.
