— Эй! — крикнула она через плечо, тут же скорчившись от боли, и осторожно вздохнула.
Прибежал какой-то уродец без зубов.
— Капитан? — прошепелявил он.
— Завяжи.
Моряк, прижимая язык деснами, старательно исполнил просьбу. Готах заметил зеленую тряпку на запястье уродца и понял, что это, видимо, что-то означает. Такие тряпки носили многие.
— Ты мне что-нибудь скажешь или нет, ваше благородие?
— Но что мне говорить, ваше высочество? — с некоторым трудом спросил он. — Мы оба все знаем. Говорить не о чем.
— Парни рассказывали, будто один из вас пришел, покрытый каменной шкурой… Раладан говорил: «Осторожнее, это все-таки посланники». Что с вами? Вы в самом деле ничего не умеете?
— Я не умею и не хочу уметь.
Она покачала головой.
— А я хотела быть такой смелой, — с непритворной горечью сказала она. — Я решила — пусть будет что будет. Если мне оторвут голову — значит, оторвут, и, по крайней мере, все закончится. Я еще недавно так думала, а мои офицеры говорили: «Не ходи к нему, капитан! Это все-таки посланник». Они насмотрелись, как я поджигаю паруса на кораблях, и думают, будто посланник способен на то же самое, а может быть, даже на большее. Я им сказала… — Похоже, ей снова стало больно, поскольку она закусила губу и продолжила лишь после долгой паузы: — Я сказала: «Он ничего мне не сделает». Откуда мне было знать, что я не лгу?
Она выжидающе смотрела на него.
— Покажи, что ты умеешь. Сделай со мной что-нибудь, мудрец Шерни, или я тебя запинаю как собаку. И ничего уже больше не будет.
— Ты меня запинаешь, Ридарета? Или Риолата?
Выжидающий взгляд сменился издевательским.
— Риолата… Будь у нее голова, мне было бы на нее насрать, — заявила она, и на фоне прекрасного гаррийского, которым она пользовалась, непристойное слово прозвучало крайне отвратительно.
— Нет, Готах-посланник… Если бы у каждого, носящего в себе дурную часть, были только такие проблемы, как у Ридареты с Риолатой… Мне очень немногое приходится для нее делать, а то, что приходится… — Она перестала улыбаться и на мгновение задумалась. — Для тебя это может показаться странным, но что в том плохого? Что плохого в том, если я на собственном корабле прикажу избить себя кнутом до крови?
— Ты хочешь сказать, княжна, что Рубин не имеет над тобой никакой власти?
— В самом деле почти никакой, ваше благородие. Это нечто очень многое предлагает, но мало к чему может принудить. Чем-то оно напоминает искушение, а искушения бывают у каждого. И ты или поддаешься им, или нет. Это не мои слова, — пояснила она. — Я повторяю то, что сказала мне одна очень умная женщина, красивая блондинка, которая вам помогает. Я рассказывала ей о себе, о Риолате, а она все понимала и могла назвать. И лучше всего я запомнила именно про искушения.
— Ты умеешь этим искушениям противостоять?
— Если хочу. Но хочу не всегда.
— Ваше высочество… — На этот раз издевательские нотки прозвучали уже в голосе Готаха. — Это напоминает слова пьяницы, который утверждает, что бросил бы пить, если бы только захотел. Но не хочет.
Она задумалась.
— Мой отец не мог отдать мне в распоряжение агарский флот, так как Агары меня ненавидят, — помолчав, сказала она. — Но он дал мне золото. За очень большие деньги я купила себе помощь нескольких пиратских капитанов, которым нужна в Ахелии пристань, и больше их ничего не волнует. Мы ждали здесь целую неделю. Я нашла среди своих моряков бывших ночных воров, несколько браконьеров… Тебе стоило бы взглянуть на этот лесок, мудрец Шерни. Там есть даже норы в земле, прикрытые крышками, на которых растет трава. В миле отсюда, в большом лесу, мы разбили лагерь. У меня был… можно назвать это сном, порой у меня бывают такие сны… Я видела эту рощицу, дым селения и ваш лагерь на заходе солнца. Я знала, что вы здесь будете. Я рассказываю тебе обо всем этом, ваше благородие, потому что хочу тебе показать, сколько труда мне стоила поимка одного посланника. Что это были за солдаты, сине-зеленые? — ни с того ни с сего спросила она. — Один из моих говорит, будто это войско королевы Дартана?
— У них была своя миссия в Громбеларде… Какое-то время мы должны были идти вместе, — солгал Готах, думая о том, не выдаст ли его громко бьющееся сердце.
Но Риди ничего не заметила.
— Очень храбрые, — безразлично заметила она, и это было величайшее оскорбление из всех, какие могли бы услышать солдаты, небезосновательно считавшиеся элитой воинов Шерера. У предводительницы морских разбойников, устроивших засаду и задавивших противника одной лишь численностью, нашлось для них всего два слова: «очень храбрые». — Ими командовала женщина? Мне кажется… я ее откуда-то знаю.
Было уже не только слышно, но и видно, как бьется сердце Готаха — одежда на его груди слегка подрагивала. К счастью, агарская княжна столь глубоко задумалась, что ничего не видела и не слышала.
— Не знаю, что с тобой делать, баба в мужской шкуре, — наконец сказала она. — Я тебя убью, только как? Пожалуй, пошлю в Таланту твою голову. Нет, не пошлю. Сдержу слово — запинаю тебя, как обещала. Я ненавижу эту твою Шернь. Назови мне хоть одну причину, по которой вы ею занимаетесь.
Она встала, но ни о каких пинках не могло быть и речи. Согнувшись пополам, она схватилась за рану на животе.
— Неллс! — крикнула она, морщась и стирая со щеки слезу. — Запинай за меня это животное, — приказала она, когда к ней подбежал плечистый детина.
— Не бойся… он ничего тебе не сделает. Это всего лишь посланник, а не мужчина, как ты.
Она сплюнула Готаху на щеку и пошла прочь.
— До смерти, но так, чтобы сдох не слишком быстро! — крикнула она через плечо.
Вскоре она уже снова сидела на земле.
Отдаленные вопли, а потом лишь стоны избиваемого ногами по ребрам Готаха раздавались не столь громко, чтобы ей приходилось кричать, обращаясь к подвешенной за ноги женщине; куда больше мешали возгласы и хохот бродивших повсюду моряков. Лицо умирающей красавицы находилось примерно на высоте ее собственного.
— Откуда-то я тебя знаю, — сказала она, осторожно дыша, так чтобы не пробудить притаившуюся в ране боль. — Напомни, откуда… и может, облегчишь свою участь.
На окровавленном и опухшем лице приоткрылся глаз — только один, поскольку открыть второй не давала большая опухоль, закрывавшая бровь и веко. Однако раненая воительница не хотела или не могла говорить. Взяв в горсть свисающие каштановые волосы, Риди раскачала подвешенное тело. Безвольно болтающиеся руки касались травы, из носа стекла струйка крови, словно только и ждала подходящего случая.
— Ну? Сейчас явятся мои сынки и ножами выковыряют тебе зубы, вспорют брюхо… И уж точно будут совать меч туда, куда обычно суют мечи, — в ножны. Я такое выдержу — но ты нет… А потом к тебе пустят корабельных девиц. И они-то наверняка придумают что-нибудь исключительное, парни об этом уже знают… и всегда оставляют что-то напоследок для девиц, есть на что посмотреть… Не боишься? Боишься, только еще об этом не знаешь… Но узнаешь. Прямо сейчас.
Ридарета устала, и ей хотелось плакать от боли. Ненавистный Рубин когда-то хотя бы для чего-то годился — теперь он просто был. Судя по всему, он давал бессмертие, а может, лишь необычную живучесть, выносливость — и неизвестно, что еще, если вообще хоть что-нибудь. Риди больше всего боялась, что начнет ощущать течение времени. Что постареет, став бессмертной, а может, просто долговечной старухой.
