Агассис бросился бежать. Поваленный наземь подножкой сержанта Руфуса, он в конечном итоге только наглотался пыли.
— Полноте, профессор, какой прок…
За воротами Агассиса передали тюремному надзирателю, имевшему поразительное сходство с более крупным представителем человекообразных, скажем, с Gorilla gorilla. Этот вооруженный дубинкой Джек Кетч [91] повел Агассиса через лабиринт освещенных факелами коридоров, пока они наконец не достигли стигийской камеры. Открыв дверь, надзиратель втолкнул Агассиса внутрь и с лязгом повернул в замке ключ.
В сочащемся из глазка тусклом свете Агассис увидел лежащую на топчане фигуру. Тело внезапно пошевелилось и представилось:
— Джосая Догберри, сэр. С кем имею честь?
Когда Агассис, не в силах стряхнуть оцепенение, не ответил, Догберри продолжал:
— Нужно чуток пообвыкнуться, а? Что ж, увидимся утром.
После чего снова заснул под вышеупомянутый носоглоточный аккомпанемент.
Теперь, бессчетные часы спустя, Агассис все еще не мог оправиться. Сырые и склизкие каменные стены камеры, казалось, давили на него. Он попытался побудить себя к действию. Как назывался дешевый романчик, который он читал на корабле по пути в Америку? Ах да, «Граф Монтекристо»… И как же его главный герой сумел бежать? Кажется, прорыл ложкой подкоп. Агассис произвел досмотр содержимого своих карманов: карандаш (с семейной фабрики Торо), поспешно смятые в спешке заметки к лекции, несколько монет, карманные часы и пахнущий патокой носовой платок.
Его план очевиден: он нацарапает прощальную записку, подкупит тюремщика, чтобы тот передал ее на волю, дождется, когда часы пробьют полночь, и удавится носовым платком.
Внезапно в камере воцарилась тишина. Догберри перестал храпеть. Агассис приготовился отразить нападение закоренелого преступника, в чью камеру его бросили.
Догберри потянулся и зевнул, потом сел, подставив лицо свету. Это лицо было определенно юношеским и мягким, совсем не таким, какое нарисовало Агассису воображение.
— Эх, недурная была ночка. Нет ничего лучше сна, чтобы примирить тебя с миром! А как вы покемарили, старина?
Несколько успокоенный цивилизованным поведением Догберри Агассис ответил:
— Боюсь, не слишком хорошо. Кстати, меня зовут Агассис. Луи.
— Вот и славно. Скоро придут с утренней овсянкой. Если повезет, долгоносиков в ней будет не слишком много.
Опасаясь, что, возможно, нарушает правила хорошего тюремного тона, Агассис все же не удержался от вопроса:
— И… в чем ваше преступление, мистер Догберри?
— По сути, я в каталажке за оскорбление художественного вкуса.
— Я и не знал, что это наказуемый проступок.
— И я тоже. Но деньги в дверь, искусство — в окно.
— Боюсь, я все еще не понимаю…
— Прошу вас… взгляните на мою визитную карточку. Догберри протянул Агассису печатную картонку:
ДЖОСАЯ ДОГБЕРРИ, ЭСКВ.
— Боюсь, я все еще не понимаю…
— Прошу вас… взгляните на мою визитную карточку. Догберри протянул Агассису печатную картонку:
ДЖОСАЯ ДОГБЕРРИ, ЭСКВ.
СТРАНСТВУЮЩИЙ ХУДОЖНИК
ПИШУ ПОРТРЕТЫ
ИЗЫСКАННО И БЫСТРО
ПРОФИЛИ 10 центов
АНФАСЫ 25 центов
ПОЯСНЫЕ 50 центов
С ГОЛОВЫ до ног 1 доллар
(ЗА РУКИ ДОПОЛНИТЕЛЬНО)
Над текстом помещался образчик портретного искусства Догберри. На рисунке размазанными линиями был изображен горбатый карла?гидроцефал.
— Понимаю, — сказал Агассис, возвращая карточку. — Возникли разногласия из?за оплаты ваших трудов…
Догберри вздохнул.
— Можно сказать и так. Я исходил кровавым потом, рисуя все семейство Пикенсов, но им и того было мало. Отец заявил, что его младшенький вышел свинья свиньей. Потребовал деньги назад, вот что он сделал. К несчастью, я все потратил на низменные нужды тела, а именно на пирог с почками, партию в кегли и ночлег. И вот я здесь.
— Можно спросить, где вы обучались?
— Самоучка до мозга костей, сэр, и этим горжусь. Я начал жизнь как скромный босоногий батрак. В свободные минуты я на любой подвернувшейся доске рисовал углем скотину. Когда мне пришло время пробивать себе дорогу в мире, я, естественно, решил испытать себя на поприще рисования.
— Быть может, вам лучше было остаться на ферме…
— Не вышло бы, Лу. Я — самый младший из шестнадцати братьев, и к тому времени, когда я вырос, землю уже поделили между ними. Ее и было?то всего два акра! Впрочем, и им тоже пришлось несладко. Помнится, однажды Джошуа — он у нас старший — пришел к Джереми — тому, который хромает, — и сказал: «Пойди позови Джеба, Джейсона, Джетро, Джима, Джона, Джена, Джаргена, Джеда, Джабеза, Джахата, Джоба, Джоэля и Джулиуса — нам надо поговорить о том, как снова объединить родовое наследство». И вот, сэр, к тому времени, когда Джеремия, не забывайте про его хромоту, собрал всех, цена на зерно упала еще на пенни за бушель! Верно, как налоги, для фермеров Новой Англии настали тяжелые времена. И все из?за дешевых товаров с запада, которые везут по каналам и железньш дорогам, — они?то нас и прикончат. Будь проклят тот лень, когда спроектировали канал Эри!
— Но прогресс…
— Прогресс для одних — всегда регресс для других, Лу. Помяните мое слово.
От раздумий над этой новой для него точкой зрения Агассиса оторвал скрежет ключа в замке.
Дверь отворилась, и на пороге возник тюремщик, принятий сюда Агассиса прошлой ночью. Но вместо завтрака он пришел со следующими пугающими словами:
— Эй, ты, новенький… пойдем со мной.
— Задайте им жару за всех нас, маленьких людей, Лу. На подгибающихся коленях Агассис двинулся впереди вооруженного дубинкой тюремщика. Они миновали лабиринт коридоров, где из?за дверей камер доносились всевозможные стоны и жалобы, и спустились еще на этаж вниз. В этот нижний подвал как будто заходили редко: заплесневелые стены украшала паутина, по полу с удивительно разумным видом сновали крысы, на груде ящиков было выведено карандашом: ПРОТОКОЛЫ САЛЕМСКИХ ПРОЦЕССОВ…
Наконец они остановились у двери, из?под которой сочился свет.
— Внутрь! — рыкнул стражник.
Агассис положил руку на дверной засов. Его била такая крупная дрожь, что передавалась на неплотно прилегающую к косяку дверь, и на туфли ему посыпалась пыль. Но W все же заставил себя открыть Врата Страшного Суда, после чего его взору явилась непостижимая картина. % Откуда?то исходил едва ощутимый гул, который было трудно оставить без внимания. Пол просторной комнаты устилал богатый восточный ковер. Стены были заверены гобеленами.
Стены были заверены гобеленами. Посреди комнаты стоял длинный дубовый стол, покрытый дамастовой скатертью. В центре стола разливал свет старинный подсвечник о шести лапах.
По обоим концам стола против двух стульев с высокой спинкой стояли два столовых прибора. От различных блюд под крышками исходили запахи яичницы, бекона, тостов и кофе.
На одном конце стола сидел мужчина, облаченный в высокие начищенные сапоги и мундир прусского офицера — сплошь золотые пуговицы, позументы и эполеты. На поясе у него висела рапира без ножен. Лицо его было столь же жестким и резким, как камни в Какфилдской каменоломне, откуда Мэнтелл выкапывал свои окаменелости. Одни глаз был скрыт за черной повязкой с древнеарийской свастикой, этот первоначальный символ солнца был вышит белым.
— Герр профессор, — сказал мужчина тоном, в котором было что?то от движений королевской кобры (Ophiophagus hanna), — не желаете ли позавтракать со мной?
