Обхватив пальцами ежевику, я срываю ее с куста. Перекатываю ее аккуратно между большим и указательным. Внезапно я разворачиваюсь в его сторону и подбрасываю ягоду в его направлении. — И пусть удача… — произношу я.
Я бросаю ее достаточно высоко, чтобы у него было время решить — оттолкнуть ее или принять. Взгляд Гейла устремлен на меня, не на ягоду, но в последний момент он открывает рот и ловит ее. Он жует, глотает, и после долгой паузы говорит: — … всегда будет на вашей стороне.
Он все же это сказал.
Крессида усаживает нас в своеобразном кармане в скале, так что получается весьма трогательная картина, и пытается разговорить нас на тему охоты. Что заставило нас выйти в лес, как мы встретились, любимые моменты. Мы оттаиваем, начинаем потихоньку шутить и смеяться, вспоминая случаи с пчелами, дикими собаками и скунсом. Когда разговор заходим о том, помогли ли нам навыки владения оружием во время бомбардировки Восьмого, я замолкаю.
Гейл говорит лишь: — Нам пора.
К тому времени, как мы достигаем городских ограждений, день клонится к вечеру. Я веду Крессиду к развалинам пекарни и прошу ее снять сюжет. Единственная эмоция, которая у меня выходит, это изнеможение.
— Пит, это твой дом. О твоей семье ничего не было слышно со времени бомбардировки. Двенадцатого больше нет. И ты призываешь к разоружению? — я окидываю взглядом пустоту. — Не осталось никого, кто мог бы услышать тебя.
Стоя перед огромным куском металла, который раньше был виселицей, Крессида интересуется, подвергался ли кто-либо из нас пыткам. В ответ Гейл задирает свою рубашку и поворачивается спиной к камере. Я смотрю на отметины и снова слышу свист хлыста, вижу его окровавленное бессознательное тело, подвешенное за запястья.
— Я закончила, — сообщаю я. — Встречу вас в Деревне Победителей. Заберу кое-что для… мамы.
Полагаю, что я пришла сюда пешком, но следующее, что помню — это как сижу на полу в кухне напротив шкафчиков в нашем доме в Деревне Победителей. Педантично складываю керамические баночки и стеклянные бутылочки в коробку. Кладу между ними чистые бинты, чтобы они не разбились. Оборачиваю ими же пучки засохших цветов.
Вдруг я вспоминаю про розу на моем комоде. Была ли она настоящей? И если да, по-прежнему ли она там? Мне приходится бороться с соблазном проверить. Если она там, она лишь снова напугает меня. Я решаю поторопиться со сборами.
Опустошив все ящики, я поднимаюсь и обнаруживаю Гейла на кухне. Порой меня беспокоит то, как бесшумно он может двигаться. Он облокачивается на стол, кладя широко расставленные ладони на деревянную поверхность. Я ставлю коробку между нами.
— Помнишь? — спрашивает он. — Здесь ты меня поцеловала.
Значит лошадиной дозы морфлия, введенной ему после порки, оказалось недостаточно, чтобы стереть это из его памяти.
— Я думала, ты этого и не вспомнишь, — отвечаю я.
— Придется умереть, чтобы забыть. Хотя, может, даже тогда я буду помнить, — говорит он мне. — Может, я буду как тот парень из «Виселицы». По-прежнему ждать ответа.
Гейл, тот самый Гейл, которого я никогда не видела плачущим, стоит со слезами на глазах. Чтобы они не успели скатиться, я подаюсь вперед и прижимаюсь своими губами к его. На вкус это как жар, пепел и страдание. Необычный вкус для такого нежного поцелуя. Он первым отстраняется и одаривает меня кривой улыбкой.
— Я знал, что ты поцелуешь меня.
— Откуда? — удивляюсь я.
Потому что я и сама не знала.
— Потому что мне больно, — спокойно отвечает он. — Только так я могу привлечь твое внимание, — он поднимает коробку. — Не переживай, Китнисс. Это пройдет.
И уходит, прежде чем я успеваю ответить.
Я слишком устала, чтобы обдумывать его последнее обвинение. Недолгую поездку обратно в Тринадцатый я провожу, съежившись в своем кресле и стараясь игнорировать Плутарха, вещающего на свою любимую тему — оружие, которого больше нет в распоряжение человечества. Высоко-летающие самолеты, военные спутники, клеточный дезинтегратор, беспилотные самолеты, биологическое оружие с ограниченным сроком годности. Запрещенные из-за разрушения атмосферы или из-за недостатка ресурсов, или из-за нравственной щепетильности.
Запрещенные из-за разрушения атмосферы или из-за недостатка ресурсов, или из-за нравственной щепетильности. И явное сожаление слышится в голосе Главы распорядителей Игр, которому остается лишь мечтать о подобных игрушках, которому приходится обходиться планолетами, ракетами класса 'земля-земля' и простыми старыми автоматами.
Сбросив с себя костюм Сойки-пересмешницы, я отправляюсь прямиком в кровать, даже не поужинав. И все равно с утра Прим приходится расталкивать меня, чтобы разбудить. После завтрака я забиваю на свое расписание и решаю вздремнуть в кладовке. Выспавшись, я выползаю из укромного местечка между коробками с мелом и карандашами и понимаю, что наступило время обеда. Я получаю большую порцию горохового супа, а после направляюсь в Отсек Е, но путь мне преграждает Боггс.
— Собрание в Штабе. Можешь проигнорировать свое текущее расписание, — говорит он.
— Без проблем, — отвечаю я.
— Ты вообще следовала ему сегодня? — спрашивает он раздраженно.
— Кто знает? Я же псих, — я поднимаю запястье, чтобы показать свой медицинский браслет, и понимаю, что его нет. — Видишь? Я даже не помню, когда они сняли этот браслет. Зачем я понадобилась Штабу? Я что-то пропустила?
— Думаю, Крессида хотела показать тебе промо из Двенадцатого. Но, скорей всего, ты их увидишь, когда они выйдут в эфир, — отвечает он.
— Вот что нужно включить в мое расписание. Время, когда выходят промо, — говорю я.
Он окидывает меня взглядом, но никак это не комментирует.
В Штабе было полно народу, но мне оставили местечко между Финником и Плутархом. Мониторы на столах уже в вертикальном положении, транслируют ежедневную Капитольскую ерунду.
— Что это? Разве мы не собираемся смотреть промо из Двенадцатого? — спрашиваю я.
— Нет-нет, — отвечает Плутарх. — То есть, возможно. Я не знаю, какой материал собирается использовать Бити.
— Бити думает, что нашел способ вклиниться в трансляцию по всей стране, — поясняет Финник. — Так что наши промо увидят и в Капитолии. Он сейчас в отделе Спецобороны, как раз работает над этим. Вечером планируется прямой эфир. Сноу будет произносить речь или что-то подобное. О, кажется, начинается.
Под аккомпанемент гимна появляется эмблема Капитолия. В следующее мгновение я уже смотрю прямо в змеиные глаза президента Сноу, который приветствует народ. Кажется, будто он забаррикадирован за своим подиумом, но белая роза на его лацкане видна полностью. Камера отъезжает назад, чтобы захватить в панораму и Пита, находящегося перед спроецированной на стене картой Панема. Он сидит на высоком стуле с подставкой для ног в виде металлического обода. Стопа его протеза выстукивает странный нервный ритм. Капельки пота выступили поверх грима над его верхней губой и на лбу. Но что напугало меня больше всего, так это взгляд в его глазах — яростный, но рассеянный.
— Он выглядит хуже, — шепчу я.
Финник в подбадривающем жесте сжимает мою руку, и я благодарна ему за это.
Отчаянным голосом Пит начинает говорить о необходимости разоружения. Он освещает урон, нанесенный основным объектам инфраструктуры многих дистриктов, и пока он говорит, на карте загораются различные области, показывая степени поражения. Разрушенная плотина в Седьмом. Сошедший с рельсов поезд с огромной лужей токсических отходов, разившихся из танкера. Зернохранилище, рухнувшее после пожара. Все эти действия он приписывает повстанцам.
