— Октавия? — прикасаюсь к ней, и она вздрагивает. — Октавия? Всё будет хорошо. Я вытащу тебя отсюда, хорошо?
— Это опасно, — говорит Плутарх.
— А все потому, что они взяли кусок хлеба? — спрашивает Гейл.
— Это уже не первое их нарушение. Их предупреждали. Но, тем не менее, они снова украли хлеб, — охранник на мгновение замолчал, словно размышляя над их судьбой. — Вам не позволено брать хлеб.
Я не могла заставить Октавию открыть лицо, но сейчас она приподнимает голову. Кандалы на ее запястьях сдвигаются на несколько сантиметров, открывая свежие раны.
— Я отведу вас к своей матери, — говорю я и обращаюсь к охраннику: — Освободите их.
Он качает головой. — Я не уполномочен.
— Освободите их! Сейчас же! — кричу я.
Он выходит из себя. Обычные граждане не обращаются к нему таким образом. — У меня нет ордера на освобождение. И ты не имеешь права…
— Сделай это от моего имени, — говорит Плутарх. — Все равно мы приехали забрать этих троих. Они нужны отделу Спецвооружения. Всю ответственность я беру на себя.
Охранник удаляется, чтобы куда-то позвонить. Возвращается он со связкой ключей. Подготовительная команда была вынуждена находиться в одном положении так долго, что даже после того, как кандалы сняли, они с трудом могут идти. Гейл, Плутарх и я помогаем им. Флавий наступает на металлическую решетку над круглым отверстием в полу, и у меня скручивает живот, когда я догадываюсь, для чего в этой комнате нужен сток — в него с помощью шланга смывали с белых плиток пятна человеческих страданий.
В больнице я нахожу свою мать — лишь ей одной я могу доверить заботу о них. У нее уходит меньше минуты на то, чтобы разместить всю троицу, учитывая их нынешнее состояние, но на ее лице застывает маска ужаса. И я знаю, что не из-за вида изуродованных тел: в Двенадцатом Дистрикте она сталкивалась с подобным ежедневно, а от осознания того, что такого рода вещи происходят и в Тринадцатом.
Мою маму пригласили работать в больницу, но воспринимали ее скорее как медсестру, нежели врача, несмотря на ее значительный опыт в лечении людей. Тем не менее, никто не помешал ей определить наше трио в смотровую, чтобы оценить тяжесть их травм. Я сажусь на скамейку рядом с входом в больницу, ожидая ее вердикта. По их телам она сможет понять, насколько серьезные раны им нанесли.
Гейл садится рядом и обнимает меня за плечи. — Она поставит их на ноги, — я киваю, задаваясь вопросом, не вспоминает ли он сейчас о той жестокой порке, которой его подвергли в Двенадцатом.
Плутарх и Фалвия присаживаются на скамейке напротив, но никак не комментируют состояние моей подготовительной команды. Если им ничего не известно о жестоком обращении с ними, тогда почему они не предпринимают никаких действий от лица Президента Койн? Я решаю подтолкнуть их.
— Полагаю, мы все должны взять это на заметку, — говорю я.
— Что? Нет. Что ты имеешь в виду? — спрашивает Фалвия.
— Наказание моей подготовительной команды — это предупреждение, — говорю я ей. — И не только мне. Но и вам тоже. О том, в чьих руках, на самом деле, контроль над ситуацией, и что произойдет, если ее ослушаться. И если у вас имеются какие-либо заблуждения относительно существующей власти, то я развею их прямо сейчас. По-видимому, принадлежность Капитолию здесь не защищает. Быть может, это даже необходимо.
— Нельзя сравнивать Плутарха, который поднял повстанческое восстание с этими… тремя косметологами, — ледяным тоном возражает Фалвия.
Я пожимаю плечами. — Ну если это ты говоришь, Фалвия. Но что случится, если ты окажешься в стане врагов Койн? Мою подготовительнуя команду похитили. По крайней мере, они могут надеяться, что хоть на один день вернутся в Капитолий. Гейл и я сможем жить в лесах. А вы? Куда побежите вы вдвоем?
— Не исключено, что в военной стратегии мы имеем чуть более важное значение, чем ты думаешь, — равнодушно отвечает Плутарх.
— Ну конечно, так и есть. Трибуты тоже были очень важны для Игр. До поры до времени, — говорю я. — И тогда мы стали абсолютно ненужными, ведь так, Плутарх?
Больше мы ничего не говорим. Мы ждем в тишине до тех пор, пока моя мать не находит нас.
— С ними все будет в порядке, — сообщает она. — Нет никаких тяжких телесных повреждений.
— Хорошо. Превосходно, — говорит Плутарх. — Как скоро они смогут приступить к работе?
— Вероятно, завтра, — отвечает она. — Но будьте готовы к некоторый эмоциональной нестабильности, после всего, через что им пришлось пройти. Они были совсем не готовы ни к чему подобному, учитывая их жизнь в Капитолии.
— Как и все мы, — говорит Плутарх.
То ли потому, что моя подготовительная команда была выведена из строя, то ли потому, что я сама была на грани, Плутарх освободил меня от обязанностей Сойки-пересмешницы на весь день. Мы с Гейлом пошли на обед, где нам подали фасоль, тушеный лук, кусок хлеба и стакан воды. После рассказа Вении хлеб застревает у меня в горле, так что его остатки я перекладываю на поднос Гейла.
После рассказа Вении хлеб застревает у меня в горле, так что его остатки я перекладываю на поднос Гейла. Мы немногословны во время обеда и, как только наши миски пустеют, Гейл закатывает рукав, дабы проверить свой график. — Сейчас у меня тренировка.
Я закатываю свой рукав и подношу свою руку к его. — У меня тоже, — я помню, что тренировка сейчас приравнивается к охоте.
Мое желание уйти в лес хотя бы на пару часов берет верх над текущими проблемами. Возможность отвлечься на зелень и солнечный свет, несомненно, поможет мне разобраться в своих мыслях. Как только мы минуем главные коридоры, Гейл и я, словно школьники, наперегонки несемся к складу с оружием, а когда финишируем, я замечаю у себя одышку и головокружение. Напоминающие мне, что я не окончательно восстановилась. Охрана выдает нам наше старое оружие, а также ножи и мешок, который заменяет охотничью сумку. Я позволяю им прикрепить прибор слежения к моей лодыжке и пытаюсь делать вид, будто слушаю их, когда они объясняют, как пользоваться ручным коммуникатором. Единственное, что я помню — он похож на часы — и мы должны вернуться в Тринадцатый в указанное время, иначе нас лишат охотничьих привилегий. И я приложу все усилия для соблюдения этого — единственного — правила.
Мы выходим наружу, на большой огороженный полигон у кромки леса. Охрана без комментариев открывает хорошо смазанные ворота. Было бы невероятно трудно протискиваться через свою же изгородь — забор тридцати футов в высоту, увенчанный колючей проволокой и постоянно жужжащими проводами с подключенным к ним электричеством. Мы идем по лесу до тех пор, пока забор не исчезает из виду. На небольшой полянке мы останавливаемся и запрокидываем головы, греясь в лучах солнца. Раскинув руки в разные стороны, я медленно кружусь, и окружающий мир непрерывно вращается вокруг меня.
Недостаток дождей, который я наблюдала в Двенадцатом, сгубил также и местную растительность, почти полностью лишив деревья листвы, сотворив из них хрустящий под ногами ковер. Мы снимаем нашу обувь. Моя мне в любом случае не по размеру, на так как в Тринадцатом ничего не пропадает зазря, я ношу пару, из которой кто-то уже вырос. По-видимому, кто-то из нас ходит крайне забавно, потому что изношены они как-то неправильно.
