— Вряд ли вам известно, что оранжереи — очень прибыльное дело, — заговорил Гиллиам, когда они зашагали бок о бок. — Сейчас все желают выделить в своем саду уголок, служащий забавой для взрослых и прибежищем для детских игр. Там можно весь год, вне зависимости от сезона, собирать фрукты. Правда, мой отец, Себастьян Мюррей, замахивался на куда большее.
В этот миг перед ними возник крутой спуск.
Предприниматель, недолго думая, двинулся вниз, смешно семеня ногами и разведя руки в стороны для равновесия. Собака последовала за ним. Уэллс, глубоко вздохнув, тоже начал спускаться, стараясь не споткнуться о куски труб и скалящие зубы черепа. Ему не хотелось снова упасть. На сегодня с него более чем достаточно.
— В прозрачных сооружениях, которые богачи возводили в своих садах, отец видел прообраз будущего! — прокричал Мюррей, спускаясь впереди Уэллса. — Прообраз тех прозрачных городов, стеклянных зданий, где будет покончено с человеческими секретами, где ложь и обман будут немыслимы!
Он уже стоял внизу и протянул руку Уэллсу, но тот отказался от помощи, даже не стараясь скрыть нарастающего в нем раздражения. Гиллиам сделал вид, будто ничего не заметил, и продолжил путь по тропе, казавшейся более ровной, чем другие.
— Должен признаться, в детстве меня зачаровывали отцовские мечты и видения. Было время, когда я считал их точным портретом будущего. Это продолжалось, пока мне не исполнилось семнадцать и я не начал работать вместе с ним. И тут-то я понял, что это мираж. Творения, создаваемые инженерами и садовниками, никогда не станут архитектурой будущего, и не только потому, что человек никогда не согласится лишиться частной жизни, приватности — даже ради самого гармоничного совместного существования с другими людьми. Сами архитекторы презирали стекло и металл, отказывали этим материалам в эстетических свойствах. Такова была печальная реальность, как я понял. Мы с отцом построили по всей Англии много железнодорожных станций из стекла, но так и не победили царства кирпича. Вот почему я смирился со своей судьбой и решил до смерти оставаться простым фабрикантом симпатичных оранжерей. Но скажите, мистер Уэллс, кого может удовлетворить столь несерьезное и лишенное исторической важности занятие? Меня — нет. В то же время я не знал, что именно способно меня удовлетворить. В двадцать с небольшим лет я имел достаточно денег, чтобы позволить себе некий каприз, даже весьма необычный, изощренный, но именно поэтому я воспринимал мир как заранее выигранную карточную партию, и меня начала одолевать ужасная скука. В довершение всего отец мой внезапно умер, и я, будучи его единственным наследником, стал еще богаче. Тогда же я сделал удручающее открытие: большинство людей покидает сей мир, так и не претворив в жизнь свои мечты. Глядя со стороны, моему отцу многие завидовали, но я-то знал, что жизнь его была неполна и мне суждено повторить тот же путь. Да, я был убежден, что и мне суждено умереть с той же гримасой неудовлетворенности на лице. Надо думать, именно поэтому я и стал искать прибежище в книгах, спасаясь от монотонной и предсказуемой реальности, расстилавшейся передо мной. Ведь каждого из нас к чтению приводит что-то свое, не так ли? А что привело вас, мистер Уэллс?
— В восемь лет я сломал ногу, — ответил писатель подчеркнуто сухо.
Гиллиам в замешательстве смотрел на него несколько мгновений, потом кивнул.
— Полагаю, гении вроде вас и должны начинать именно в таком возрасте, — произнес он задумчиво. — Я же чуть запоздал. До двадцати пяти лет я не решился исследовать большую библиотеку, которую отец, преждевременно овдовев, взялся собирать в одном из крыльев нашего дома. Пожалуй, для него это было еще и одним из способов тратить деньги, с чем он после смерти матери плоховато справлялся. И если бы не я, никто не прочел бы все эти книги. А я стал заглатывать все, абсолютно все. Мне открылось наслаждение, которое таится в книгах. Лучше поздно, чем никогда, согласитесь. Хотя должен вам признаться, что не был слишком уж взыскательным читателем. Любая книга, рассказывающая о чужой — а не о моей собственной — жизни, казалась мне интересной. Но ваш роман, мистер Уэллс… Ваш роман привел меня в такой восторг, какого я не испытывал никогда раньше! Вы вели речь отнюдь не о том мире, который я знал, как это делал, скажем, Диккенс, и не об экзотических землях, не об Африке или Малайзии, как Хаггард либо Салгари, и даже не о все той же Луне, как Жюль Верн.
Но ваш роман, мистер Уэллс… Ваш роман привел меня в такой восторг, какого я не испытывал никогда раньше! Вы вели речь отнюдь не о том мире, который я знал, как это делал, скажем, Диккенс, и не об экзотических землях, не об Африке или Малайзии, как Хаггард либо Салгари, и даже не о все той же Луне, как Жюль Верн. Нет, в своей «Машине времени» вы говорили о том, что представлялось куда более недостижимым, — о будущем. И главное — до вас ведь никто не рискнул описать его!
В ответ на пылкую речь Мюррея Уэллс лишь пожал плечами. Он ни на миг не замедлил шага и только старался не наткнуться на собаку, которая имела препротивную привычку крутиться под ногами. Вообще-то Жюль Верн все-таки опередил его, Уэллса, но Гиллиам Мюррей имел право этого не знать. А тот между тем продолжал:
— Как вам известно, с тех пор многие, и скорее всего под влиянием вашего романа, поспешили сделать достоянием публики свои представления о будущем. Витрины книжных лавок в мгновение ока заполнились сотнями так называемых научных романов. Я скупал все подряд и ночами с жадностью прочитывал один за другим. Я понял, что отныне другая литература просто перестала для меня существовать.
— Мне искренне жаль, что вы потратили впустую столько времени, — презрительно бросил Уэллс, считавший подобную продукцию злокачественной опухолью, поразившей конец века.
Гиллиам с удивлением посмотрел на него, а затем громко захохотал.
— Разумеется, о качестве этих поделок не стоит и говорить, — признал он, отсмеявшись. — Но их литературный уровень беспокоит меня меньше всего. Люди, стряпающие эти книжонки, обладают тем, что я почитаю куда выше способности ловко сплетать фразу с фразой: их ум наделен способностью фантазировать — вот что вызывает у меня восхищение и зависть. Большинство таких сочинений сводится к рассказу о том, как некое изобретение — обычно на удивление глупое — портит жизнь человечеству. Читали вы, например, поделку, в которой некий изобретатель-еврей создает машину, умеющую увеличивать размер как живых существ, так и вещей? Совершенно кошмарное сочинение, однако должен признаться: образ целого стада жуков-оленей, пересекающих Гайд-парк, произвел на меня неизгладимое впечатление. К счастью, случаются и удачи на этом поприще. В кое-каких романах рисуется будущее, над реальностью которого я не без удовольствия размышлял. И вот еще что: после прочтения — и с большим наслаждением, подчеркну, — скажем, романа Диккенса мне и в голову не приходило в подражание ему попробовать написать нечто подобное, скажем, придумать историю обездоленного мальчика. Мне казалось, что любой человек с зачатками воображения способен на это. А вот писать о будущем… Это, мистер Уэллс, совсем иное дело. Тут нужна подлинная отвага, нужны острый ум и дедуктивные способности. Вот сам я, к примеру, сумел бы придумать правдоподобное будущее? — спросил я себя однажды ночью, дочитав очередной роман. Как вы можете догадаться, вас я выбрал в качестве образца для подражания, ведь у нас так много общего: схожие устремления и более или менее схожий возраст. Короче, целый месяц по ночам я писал свой роман о будущем, научный роман, в котором хотел воплотить всю свою прозорливость, все дедуктивные способности своего ума. Естественно, я очень заботился о стиле, однако главной для меня была провидческая идея. Я хотел, чтобы читатель поверил в нарисованную мной картину будущего, чтобы она показалась ему вполне вероятной. Но в первую очередь меня интересовало мнение писателя, указавшего мне путь в литературе, — ваше мнение, мистер Уэллс. Мне хотелось, чтобы вы прочитали мое творение и похвалили меня за удачность прогноза, чтобы вы поглядели мне в глаза и признали за равного себе, за человека одной с вами породы. Мне хотелось не только порадовать вас своим романом, мистер Уэллс.
Мне хотелось не только порадовать вас своим романом, мистер Уэллс. Мне хотелось, чтобы вы получили то же интеллектуальное наслаждение, какое я получил, читая вашу книгу.
Тут Мюррей и Уэллс молча обменялись взглядами. Тишину вокруг нарушало лишь доносившееся издалека воронье карканье.
