— А где тебя приложили? — Он уставился на шрам под моей ключицей.
— При осаде Шарухена [30] , на юге Палестины. — Я погладил шрам пальцем. — Это железный сирийский клинок, Сай, и за него держался здоровенный аму или хабиру… [31] словом, азиат твоей комплекции. Перерубил мне ребра и проткнул сердце. Смерть была быстрой.
Мой друг неодобрительно покачал головой.
— При чем тут комплекция? Мне думалось, ты ловчее…
— Ну, как было сказано, никто не застрахован от ошибок. — Поднявшись, я сделал шаг к невидимой завесе, что отделяла мою комнату от жилища Саймона. — Где же ты был все эти годы, дружище? И где ты сейчас?
— В Архибе, под кольцами Сатурна. Отдыхаю. — Он повел рукой, и потолок исчез. Там, в темной глубине, пылали звезды и, затмевая их, мерцал гигантский серебристый шар, окруженный плоским кольцом из льда, камней и пыли. Кольцо выглядело сплошным, если не считать щели Кассини, разделявшей его наружную и внутреннюю часть; звезды, сиявшие в черном провале щели, казались пойманными в ловушку светлячками. Архиба, одно из космических поселений в Сатурнианском шлейфе, славилась этим чарующим видом и всякими иными развлечениями — насколько мне помнилось, не очень шумными. Прогулки в парках под светом Сатурна, полеты к кольцу, экскурсии на Титан, Рею и Тефию плюс превосходная кухня… Еще Дом Уходящих — для тех, кто отправлялся к Носфератам. Когда-то я провел здесь несколько дней вместе с Корой, лет за семь до того, как мы расстались.
Саймон, помнивший о Коре и нашей великой, но скоротечной любви, глядел на меня с улыбкой.
— Сейчас я здесь, а до того был в Рваном Рукаве, в Воронке, — сообщил он. — Большая экспедиция Чистильщиков, сотни кораблей, два Носферата и уйма спецов с половины Галактики. Порталов там нет, доступ любопытным ограничен, связаться трудновато. Так что извини… — Сай развел руками. — Но обещаю искупить молчание! И непременно искуплю.
— Но обещаю искупить молчание! И непременно искуплю. Во-первых, личным присутствием, а во-вторых… — Он выловил одну из информационных капсул, осмотрел ее, хмыкнул, отбросил и схватил другую. — Вот! Подарок тебе приготовил. Оригинальная запись с Пепла, возраст — двести двадцать миллионов лет.
Подарок есть подарок, и я с благодарностью кивнул. Сказать по правде, чудовищная война, отгремевшая в неизмеримой древности, не слишком меня занимала. Если верить Сенебу, который вел статистику моих темпоральных авантюр, мне довелось участвовать в сорока трех войнах, не считая пограничных стычек и грабительских набегов. Конечно, в сравнении с космическими битвами масштаб был не тот, но сути это не меняло: земные войны оставляли пепел на месте городов, космические — засыпанные пеплом планеты.
— Ты знаешь код моего портала, — произнес я. — Жду. Может быть, явишься прямо сейчас?
— Немного попозже, Андрей. Сейчас ты занят, готовишь отчет, не так ли? А кроме того, — Саймон таинственно подмигнул, — я здесь не один.
Женщина?.. — подумал я. Саймон любил женщин и часто менял подруг. По его словам, склонность к непостоянству перешла к нему от предков, но вот от каких? Народы во Вселенной так перемешались…
— Ты слышал о карнавале в Пятиградье? О том, что бывает каждый стандартный год в Долине Арнатов? — спросил я. — До него четыре дня. Встретимся там. Я буду со своей подругой, а ты приводи свою.
Саймон снова подмигнул мне.
— Я не с подругой, а с приятелем, и потому не возражаю, если девушек будет побольше. Видишь ли, приятель мой издалека. Очень любопытный! Интересуется всеми аспектами нашей жизни.
— Он что же, не человек?
— Человек. Во всяком случае, был им.
Скорчив загадочную мину, Саймон отключился. Пару минут я размышлял, кем может оказаться его приятель. Кто он такой? Инопланетное создание, в чей мозг имплантирован человеческий разум?.. Какой-нибудь оригинал с модифицированным телом, с обличьем кентавра, крылатого эльфа или гоблина?.. Некто, изменивший свою плоть в стиле и форме фантазий Зазеркалья?..
Покачав головой, я дал распоряжения Сенебу насчет вечерней трапезы (фрукты, сыр, грибы, рагу из овощей — Октавия не ела мяса) и вышел на галерею. Она охватывает внутренние помещения со всех сторон, с учетом того, что половина дома на Земле, тогда как другая — на Меркурии, у самой границы Сумеречной зоны. Дом, массивное квадратное сооружение, земной своей половиной выступал из высокого крутого утеса, меркурианской — из склона кратера Маринер-10. Холл и спальня глядели на скалы Джерата, а кабинет и комнаты гостей — на Море Калорис, пышущее зноем за силовыми экранами, в трех километрах к востоку от кратерной стены. Пара Туманных Окон, перекрывающих сечение галереи, позволяют обойти ее, не заглядывая в холл. Если начать с левого Окна, рядом с которым изображение стада жирафов, то до угла будет шестнадцать шагов, потом тридцать два вдоль фронтона, поворот и снова шестнадцать до правого Окна. Семнадцатый шаг уже не на Земле, а на Меркурии, и здесь все повторяется: поворот, прогулка вдоль фронтона, еще поворот, и к левому Окну. Шагая по галерее, я озираю свой бьон, свое поместье на границе двух миров: то бурые скалы и желтый песок под голубыми небесами, то выжженный обрывистый склон, багровые и алые камни, и над ними — краешек гигантского солнца Меркурия.
Но сейчас я не собирался мерить шагами галерею. Всему свое время: час любви сменяет отдых, а беседу с другом — труд. Во всяком случае, так заведено у нас, людей, и этим мы отличаемся от Носфератов, Галактических Странников, или, к примеру, от мыслящей плесени с третьей планеты Альтаира.
Не терплю работать в кабинете. Я полевой агент, меня, как волка, ноги кормят, и потому работа воспринимается мной как активное действие. Мыслительный процесс тоже связан с движением — для этого и существует галерея, тридцать два шага от угла до угла. Кабинет скорее дань традиции, символ достоинства магистра, нечто совсем не обязательное для реальных дел. В конце концов каждый из нас, музыкант ли, художник, историк или математик, работает с компьютерной сетью, а войти в нее можно в любой точке земного, околосолнечного или межзвездного пространства. Кабинеты для этого не нужны.
Оксинитовые стены галереи, раньше прозрачные, чуть потемнели, поглощая избыточный свет. Я сбросил одежду и обувь, щелкнул пальцами — дверь отъехала в сторону, и солнечное сияние поглотило меня. Каменные ступеньки под босыми подошвами были горячи, пара солнц, повисшее в небе и отраженное в стене, струили яростный жар на грудь и спину, ветер швырял песок в лицо. Полдень, самое пекло, самое страшное место Сахары… Ни один из психогенных носителей, в чьи тела я вселялся, не выдержал бы тут и трех часов; любой высох бы под этим солнцем, отдал бы воду жизни, как говорили ливийцы, мои соплеменники. Их тела — и тело Гибли, ливийского вождя, военачальника фараона Яхмоса — были не такими совершенными, как наши, не способными сопротивляться холоду и зною, ранам, болезням, старости и смерти.
Я вздрогнул — сработала защитная терморегуляция, на лбу выступил и тут же высох пот. Песок под ногами уже не казался обжигающе горячим, солнце грело, а не жгло, кровь не грозила закипеть и выплеснуться из жил, прорвав кожу. Когда с физиологией в порядке, начинаешь ощущать красоту пустыни: величие серых и красно-бурых скал, глубину знойного безоблачного неба, беспредельность усыпанных песком пространств, что тянутся от уэда Джерат на все четыре стороны — молчаливые, сверкающие бледным золотом. Когда-то здесь текли ручьи, и в саванне, обильной водами и травами, кипела жизнь, но нынче напоминают о ней лишь рисунки на скалах, те, что старше пирамид и всех иных рукотворных художеств, египетских или шумерских.
