Михаил Ахманов «Я — инопланетянин»
Глава 8. Будущее по Михаилу Ахманову
В предыдущей главе мы рассмотрели и проанализировали несколько вариантов вымышленного будущего. Памятуя о том, что художественные средства часто оказывают более сильное воздействие, чем логические выкладки, я включил в эту книгу отрывок из своего последнего романа «Ливиец». Мое творение — утопия, но она отличается от миров моих великих предшественников, Лема, Ефремова, Стругацких. Их «счастливое завтра» слишком близко к нам, удалено на двести, пятьсот или тысячу лет; их герои не всемогущи, они не могут погасить звезду или проникнуть в прошлое; наконец, конфликты их будущего — это конфликты наших дней. В своем романе я попытался «продвинуться» очень далеко от рубежа XX-XXI столетий, минимум на десять тысяч лет. Мир, в котором живут мои герои, качественно иной; люди в нем практически бессмертны, не ограничены силами Мироздания в своих перемещениях, желаниях, свободе, и находятся в контакте с высшими существами, которых мы обозначили как цивилизацию III типа. В их обществе, конечно, имеются конфликты, иногда такие же, как у нас, а иногда другие, но сейчас я не буду акцентировать на этом ваше внимание. Поясню только, почему мой герой зовется Ливийцем. Это его прозвище; он историк древности, он восстанавливает историю загадочного народа, обитавшего некогда в Сахаре, и с этой целью погружается в прошлое. Но эти его путешествия бестелесны, ибо никакой материальный объект не может преодолеть барьеры времени; в прошлое уходят его ментальная матрица, его интеллект и индивидуальность, внедряясь в нужный момент в сознание человека далекой эпохи.
Ливиец
— 01 —
Гигантский Южный Щит, даривший Антарду жизнь и благостное тепло, казался призрачной тенью в глубине ночного неба. Сейчас его гиперболоид был развернут боком и походил на лезвие искривленного меча, рассекающего вышитый яркими звездами полог от горизонта до слабо сиявших шлейфов, с их жилыми куполами, тороидами верфей и ретрансляторами.
Такие серповидные клинки, не бронзовые, а железные, привозили в Египет из сирийских городов, и моя рука еще не забыла их смертоносную тяжесть.
Я поднял голову, всматриваясь вверх. Первый предвестник рассвета — небо чуть поблекло… Ночь выдалась безлунной, и от того шлейфы, расходящиеся конусом, светятся сильнее, а звезды за ними горят будто ледяные драгоценности в холодной космической тьме. Одни неподвижны, другие кто-то перекатывает по небосводу с края на край, швыряет горстями из бесконечности то к зениту, то к невидимой черте земной атмосферы. Те, что блестящими искрами стремятся вниз, скутеры и челноки любителей сильных ощущений, а над ними, в вышине, меж звезд и мерцающих шлейфовых полос, плывут огни круизных лайнеров и боевых кораблей Констеблей. Сотни огней, рубиновых, алых, золотистых, изумрудных…
Земля дремлет, но небеса полны жизнью, подумалось мне.
Земля и в самом деле еще не пробудилась. Сад, в котором росла одна-единственная яблоня-биоморф, раскинувшая вокруг похожие на сытых питонов ветви, и прораставшая сквозь них сирень, и золотистый тростник, оплетенный стеблями орхидей с резными, будто сотканными из клочьев тьмы соцветиями, и купольный дом с парой Туманных Окон в глубине — словом, весь бьон [23] Октавии и все его окрестности казались нереальными, точно волшебный, скрытый от глаз людских карнавал плавающих в предутренних сумерках фантомов и масок. Сон в это время особенно крепок, и, покоряясь ему, дремлют травы и деревья, стрекозы и бабочки, вода и камни в ближнем ручье и даже неугомонное днем пернатое племя.
Октавия, моя возлюбленная с Тоуэка, тоже спала, и веера длинных пушистых ресниц колыхались на ее щеках в такт дыханию. Она была тут, рядом со мной, а ее мир, ласковая хризолитовая искорка, сияла где-то на другом конце Галактики. Ее безмерно далекий Тоуэк, невидимый среди светил земного неба… Однако ж, думал я, стоит приподняться, сделать несколько шагов, коснуться Туманного Окна — не серо-желтого, а другого, того, что переливается голубым и зеленым — и вот он, Тоуэк, на расстоянии волоса! Сутки там побольше земных, и поэтому Тави, как урожденная фея-тоуэка, нуждалась в долгом и спокойном сне. Часов пять ежедневно, а то и шесть, если наши любовные игры затягивались сверх меры или были особенно бурными.
Хрупкая изящная фигурка, порывистость движений и привычка долго спать роднили Октавию с ее подопечными. Дети, пока не свершится первая мутация, тоже спят чуть ли не третью часть суток, а в стайке двенадцатилетних девчонок-землянок моя подруга не выделялась ни ростом, ни сложением. Груди у нее были маленькими, стан — тонким и гибким, ноги — длинными, с узкими бедрами, и каждую из ягодиц я мог накрыть ладонью. Накрыть, погладить, поцеловать… Что и делал неоднократно в темноте, когда блистающий лик Южного Энергетического Щита отворачивался от Антардских островов.
В Койне [24] Продления Рода Тави очень ценили, считая едва ли не эталоном Наставника-Воспитателя. Дети и правда быстрее и легче сходятся с теми взрослыми, которые во всем на них похожи, не подавляют ни ростом, ни силой, не демонстрируют мощь интеллекта, стараются ответить на любой вопрос, а неизбежные свои ошибки и просчеты воспринимают с юмором. Эти ребячьи предпочтения нужно уважать. Хотя не прошедшие обеих мутаций еще не люди в полном смысле слова, они являются крохотным слепком с нашего общества, с любой и каждой человеческой культуры, что возникала и гибла со времени неандертальцев. Так было, так есть и так будет — поверьте, я знаю, о чем говорю. За мной опыт странствий в тех мрачных тысячелетиях человеческой истории, когда жизнь была коротка и существовал лишь один способ продлить ее — через своих потомков.
Над садом серело и розовело. Один за другим гасли шлейфы — Первый Нижний, Второй, Третий, потом Серебристый, Шлейф Дианы, Шлейф Джей Максима.
Над садом серело и розовело. Один за другим гасли шлейфы — Первый Нижний, Второй, Третий, потом Серебристый, Шлейф Дианы, Шлейф Джей Максима. Начали тускнеть заатмосферные огни и звездные россыпи, сменяясь видениями облаков — они застыли жемчужными тенями на фоне наливавшихся алым небес.
Вдыхая ароматы сирени и пряных орхидей, я смотрел на спящую Тави. Прежде, когда я возвращался из дальних странствий, кожа ее была розово-белой, щеки — округлыми, личико — овальным, в ореоле пепельных волос, а глаза — зеленовато-серыми. Типичная тоуэка, грациозная, миловидная, сладко пахнувшая и — что скрывать! — соблазнительная, точно спелый финик. Особенно для мужчины, который много лет валялся на песке или на блохастых козьих шкурах и нюхал… Лучше не вспоминать, как пахли эти шкуры, как воняли котлы и потные тела моих сородичей! И чем несло из загонов, где грудились козы и ослы!
Нынче моя возлюбленная изменилась. Мы не расставались уже несколько дней, и ментальные флюиды, исходившие от меня минута за минутой, час за часом — особенно, думаю, в сладкие мгновения любви — стерли с кожи Тави белизну, сделав ее медно-смуглой, щеки — впалыми, а личико — треугольным, плавно стекающим от широковатых скул к узкому изящному подбородку. Ее глаза и волосы тоже потемнели, словно вобрав в себя мрак ночных небес над Нильской долиной. Конечно, я не рассказывал своей подруге о Небем-васт, но память об арфистке из Танарена [25] была еще свежа, еще не покинула ни рук моих, ни разума, ни чресел, и потому, хотел я того или нет, ее знакомые черты проступали в лице Октавии. Метапсихический резонанс, верный знак, что я был ей небезразличен! Во всяком случае, в такой же мере, в которой Небем-васт была небезразлична мне.
