— Вот кого я особо чту среди ваших, — размеренно проговорил Руканов, отпивая квас, — так это Соколова. Крепкий был парень.
Лемуров вздрогнул.
— Да?да, Лева, не вздрагивай. Он с мертвецами и духами профессионально работал. Он из них веревки вил… А морг, морг, никогда не забуду, что он там творил. И ведь поэзии не чуждался, все, помню, цитировал:
Но выше всех узоры пустоты
На простыне заснеженного морга.
А какой полет, какая смелость! — Влад только развел руками. — Я лично к его могиле и подходить боюсь.
— Что там мертвые! — возразил Лемуров. — Он работал по особому плану, смысл которого кроме самого Соколова знал только Небредов. Я даже нюансы вымолвить не могу, боюсь, а кроме нюансов, я ничего не знаю…
— Одним словом, Мастер был, ничего не скажешь, — утомленно заключил Руканов.
Помолчали, глядя в ночь, видя за ночью рассвет.
— Ты мне скажи, Влад, — расслабился Левушка. — Мы ведь друзья, из одной пещеры, мало ли, ветви разные, скажи прямо: ты ведь Стасика Нефедова ищешь?
Руканов помрачнел.
— Значит, и тебя Небредов за ним послал. Ну что ж. Признаюсь. Я уже давно его ищу по этому району?и нет его нигде, не надейся, Лемуров.
— Как так?!!
— А вот так. Бесполезно. Для ясновидцев, экстрасенсов — он закрыт. Есть, конечно, намеки, есть и сведения другим путем — но все вокруг да около.
Лемуров усмехнулся.
— Если б ты и знал, то мне бы не сообщил, конечно.
— Да я пустой в этом плане, Лева. Соображай! Если б я его нашел, меня с ним здесь бы в глуши не было. Он был бы у Волкова, тот уж сразу бы организовал, прибрал…
— Ну хорошо. Тогда скажи, пожалуйста, что это за человек, по твоему мнению, почему он так нужен?
— А вот этого я тебе не скажу, — оборвал его Руканов. — Тебе же Небредов наверняка рассказал кое?что о нем. Ну и оставайся с этим.
Лемуров оглянулся вокруг, особенно на стены:
— Я так и думал, ты не скажешь. Твое право. Спать надо, Влад, спать…
А наутро, как только Лемуров встал и прозрел со сна, он увидел такую картину: в горнице уже сидели за столом старичок Терентьич, Аксинья и Влад в распахнутой рубашке.
— А вы были когда?то красивая, Аксинья, — услышал Лемуров. — Я о вашем прошлом песню спою.
Руканов взял гитару со свободного стула и запел — хрипло, но вполне по?человечьи:
Эх, Аксиния, небо синее…
Сама Аксинья здешняя, слушая все это, так внезапно порозовела, помолодев, что чуть не упала со стула.
Терентьич тоже слушал и все приговаривал:
— Я его не вижу, а он поет! Ох, несуетно сейчас все?таки.
— А вы совершенно компанейский человек, Влад, — грустно?насмешливо сказал Лемуров, подходя к столу.
А через час Влад Руканов исчез на удивление всех, кроме Льва.
Глава 12
Ростислав Андреевич Филипов — властитель бытия, только какого: бесконечного или конечного — как?то глубинно заинтересовался этим Стасиком Нефедовым. Да и его великий Друг, Дальниев, подогревал этот интерес своим молчанием. К тому же Слава сам высоко оценил в духовном плане и Аллу, и особенно Лену. «Младшей сестрой моей будет», — думал он.
Но если с Леной был ясен путь, то Станислав возбуждал Славу своей непроницаемостью. Все попытки прорваться к его местонахождению с помощью самых кондовых ясновидящих (некоторые из них работали даже на оборонку) — не давали результата.
Наконец слегка внезапно раздался звонок от Дальниева, и тот сообщил:
— Слава, ищи среди непредсказуемых.
Это было уже что?то. О непредсказуемых было известно не понаслышке, и Слава лично знал одного из них: относительно молодого, но крайне, до нетерпимости крупного и отделенного — Всеволода Царева. Отделенным он назывался потому, что был единственным независимым непредсказуемым — Царев не принадлежал ни к людям Небредова, ни к «получертям» Волкова (так их определяли у Небредова). Однако Царев знал и тех и якобы других, учился у Небредова, но быстро ушел в независимое непредсказуемое существование.
Филипов был крепко, но недостаточно знаком с Царевым, уж очень он был обширен и каждый раз казался чуть?чуть новым человеком, даже язык его речи менялся. Это не пугало Славу, но холодок иногда проходил по спине. Уж очень ясен был Царев в своей загадочности.
Жил он на задворках Московской губернии, в шатком дачном, но хорошо отапливаемом домике с телефоном даже. Вообще люди потайной Москвы нового столетия умудрялись жить так, как будто социально ничего не изменилось и волчьи законы дикого капитализма их не касаются. У кого?то от советских времен были квартиры или дачи — которые можно было хорошо использовать. Другие работали, но необременительно (переводы и тому подобное), третьим — помогали то ли родственники, то ли неизвестно кто (по разным скрытым связям). Кто?то умудрился даже быстро заработать путем «бизнеса» в девяностые годы и потом жить на это — и так далее, и так далее. При всем при том интерес к деньгам как таковым, естественно, не то что презирался: это было даже ниже уровня презрения. Не презирают же клопов.
Филипов отправился к Цареву рано утром. И снова перед ним знакомый садик и великий, завлекающий в свою глубь лес, с тропинками посреди деревьев, погруженных в свои недоступные людям переживания. А Филипов был так погружен в верхний (то есть на уровне чистого сознания) поток бытия, что и не замечал, о чем грезят деревья, хотя мог бы, в конце концов.
Царев встретил его с распростертыми объятиями и с громовым хохотом.
— Славушка! Великий! Сам! Вот не ждал! — вскрикнул он. — Как ты там, в бытии?то?.. Как Дальниев? — Царев перешел на шепот. — Как Друг, как там его супруга… Галя, кажется?
Филипов отвечал, учтиво наклонив голову.
И они прошли в хаотичную комнатушку, где в креслах сидели два кота.
Слава осторожно вглядывался в лицо Царева: не новый ли он чуть?чуть сегодня? «Ведь у непредсказуемого так вполне может быть», — мелькнула мысль.
Царев отличался крайним мракобесием в своей непредсказуемости. О нем ходили слухи, что он?де вызывает с того света голодных и неказистых низших духов и насмехается над ними. Сам Всеволод несколько высокомерно отмалчивался по этому поводу, только пожимал плечами… Зато о своих небывалых сновидениях он рассказывал охотно и с тревожными подробностями.
Сам Всеволод несколько высокомерно отмалчивался по этому поводу, только пожимал плечами… Зато о своих небывалых сновидениях он рассказывал охотно и с тревожными подробностями. В его снах, видимо, присутствовали эманации, проекции по крайней мере по виду чудовищных существ, но Царев лихо и непредсказуемо с ними управлялся. «Куда они денутся от меня, если они во мне, так или иначе», — поговаривал он за обеденным столом своим друзьям.
Был он человек уже за тридцать, худощавый, с на редкость бледным лицом. Вид его почему?то пугал порой окружающих, хотя ничего такого устрашающего в его облике не было. «Милый человек», — говорили про него наиболее тупые дамы…
В уютную комнатку, где они расселись у небольшого столика, заглянула миловидная женщина, но Царев отмахнулся: мол, пока не нужна.
Слава сразу начал с дела и описал всю историю со Стасиком.
Царев так стал хохотать в ответ, что Слава чуть?чуть растерялся.
Царев откашлялся и извинился:
— Уж больно смешной случай.
— Почему?
— В принципе. Все люди и все существа смешны. Все, кто имеет тело, форму. Форма смешна, потому что, во?первых, ограничивает… К тому же глянешь — и правда смешно. Моя Любка, — он кивнул на дверь, — вообще как увидит человека, так сразу хохочет. Не может удержаться, нежная.
