Женщина раскраснелась от воспарения.
— А за свой автомобиль не беспокойтесь, — вставила она. — Он рядом, из окошка виден. У нас народ неозорной. Работы только мало, вот они и танцуют целый день сами с собой.
— Да чего о такой ерунде беспокоиться, — сказал Лемуров, усаживаясь за стол. Его диковато?интеллигентное лицо с чуть длинным носом и голубыми, но пространными глазами было оживлено неким отсутствием.
Леву удивило, как быстро на столе возникла гора овощей на закуску.
Все было бы хорошо, если бы не два?три черных помидора на столе.
Старичок объяснил:
— Это они от тоски почернели, у нас так бывает. Женщина добавила:
— А вообще?то у нас весело. Лес спасает.
— В лесу сейчас леших развелось видимо?невидимо, — строго оборвал ее старик. — Но особых, теперешних. У нас в лесу дорога и в ней грибники, например. Люди, бывало, отойдут, ищут, а автомобиль их без них гудит, хотя он без охраны всякой. Гудит и гудит. Это лешие шумят, тешатся. А потом хохочут… Много разных случаев с ними у нас. Они с автомобилями любят шалить. Лешие ведь тоже существа, им веселие ох как нужно!.. Потому проказят.
— Проказят… Хохочут?то как страшно, — проговорила хозяйка. — От такого хохота околеешь или запьешь.
Лемуров даже онемел от удивления.
— Что ж вы, деревенские Руси, забыли, как с лешими надо обращаться? — возмутился он.
— Забыли, сынок, — ответила женщина. — Мы только себя не забыли, а так все ушло из памяти.
— Правильно, Аксинья, правильно, — прибавил Терентьич. — Весь мир у нас из памяти выскочил. Одна дыра вместо мира осталась.
— Да ладно, — махнула рукой Аксинья. — Не провалимся. Мы есть, хоть и в дыре…
— Выпить надо поскорей, — засуетился мальчик.
— Тебе, Коля, четырнадцать лет, тебе много не положено. Так, для души только, — осадил его Терентьич.
— Да я и не пью вовсе никогда. Так, балуюсь для губы, — разъяснил Коля.
— Ну, если вы забыли, как с лешими народ раньше рассчитывался, — продолжил Лемуров, — так я вам покажу другой способ. Вот.
И он вдруг безумно?дико захохотал, и хохот этот показался упадшим со звезд. Было в нем что?то, от чего старичок Терентьич свалился под стол.
— Ну вот, а вы леших боялись, — сказал Лемуров, поднимая старичка. — Вы своим хохотом его бейте. Он дико и громово хохочет, а вы еще поодичалей, похлеще, позагадочней. Чего в деревне на таких просторах стесняться.
— Выпьем, братцы, — проговорила женщина. — За нас.
— И за хохот этот, — по?деловому добавил Коля.
Выпили, старичок, правда, кряхтя.
— Зашиб голову маленько, — пожаловался он. Еще раз выпили. А третий раз — за черные помидоры.
После третьего раза мальчик Коля вдруг запел, хотя почти и не пил, а так, пригублял.
Я усталым таким еще не был,
В эту серую морозь и слизь
Мне приснилось дремучее небо
И моя непутевая жизнь, —
пел он на свой лад есенинский стих.
— Классику нельзя исправлять, — нежно вмешался Лемуров. — Но в данном случае это кстати. «Дремучее небо» — это хорошо.
«Дремучее небо» — это хорошо. Попал в точку. Чье же творчество?
— А кто его знает? У нас все творцы, — холодно ответил старик, а потом, обратившись к мальчику, спросил: — Коля, а отчего ж ты все?таки так рано устал?
В это время в дверь тихо и потаенно постучали.
Хозяева замерли.
— Посланник пришел, — заметил Лемуров.
— Нет, это не он, — ответил Терентьич, покраснев. — Мы его воще почти не видим. И он входит и уходит незаметно для нас.
— Так поди посмотри, — проговорила Аксинья. Старичок, сгорбившись и в то же время слегка приплясывая, пошел узнавать, но быстро вернулся.
— Никого нет, — объявил он, почти про себя. Вскоре на улице немного потемнело — не то от туч, не то время пошло быстрее. Но тьма была бледная, будто утренняя. И в этой призрачной тьме за окном возникли, словно выросли из?под земли, лица деревенских. То были в основном старички и старухи, но средь них девочка лет двенадцати — точно вышедшая из болота.
— Станцевать, станцевать хотим! — раздались людские голоса. — Выходите к нам танцевать!
Терентьич ошалело выпятил глаза, но сказал скромно:
— Они всегда так. Зовут нас на ночь танцевать. Стук?стук — так и стучат в окно. Но мы не идем.
— И слава Богу, — вздохнула Аксинья. — Чего нам торопиться. В аду и так напляшемся вволю! Нам?то что!
— Она считает, что ад и рай — одно и то же, — хмуро буркнул Терентьич. — И там и там пение и пляски?в аду от горя, в раю — от счастья. А по ей, по Аксинье, выходит все равно, что счастье, что несчастье.
Лемуров удивился.
— Ого! Вы тут философы потаенные. Счастье и несчастье приравнять не каждый может…
Девочка за окном прильнула лицом к стеклу, и глаза ее светились, как зеленые звезды.
— Танцевать, танцевать, — шептала она, но с каждым словом ее лицо становилось все бледнее и бледнее.
— Кыш, кыш! — рассвирепел Терентьич и замахал руками сам себе…
К ночи хозяева улеглись, а Лемуров попросил разрешения ждать. «Милое дело», — ответил Терентьич с постели, углубляясь в подушку.
Примерно через часок раздались тихие скрипы, дребезжанье ключей, и перед взором Лемурова оказался Влад Руканов. «Я так и знал», — прошептал про себя Лемуров.
— Лева, еб твою мать! — раскатисто гаркнул Руканов. — Как я рад такой встрече!
Влад был кудряв, суров по виду, ростом мощен, но в глазах светились непредсказуемость и хохоток.
— Влад, я тоже всегда рад тебя видеть, — бормотнул Лемуров.
— Иди вот туда. В мою комнатку. Посидим на ночь, попьем чайку с чем?нибудь замысловатым…
И они прошли в комнатушку, где опять приютились за столиком у уютного подоконника в геранях. Хозяева и не пошевельнулись при всем при этом — спали природным сном.
Наконец, когда оба как?то пришли в форму, Лемуров спросил:
— Влад, это твоя работа? Я имею в виду деревенских, старичков?танцоров и так далее. Это ты их расшатал?
Влад хохотнул.
— Небылица получилась. Конечно, я. Но они и сами были достаточно тепленькие, по?своему уже шатались…
— А хозяева? — поинтересовался Лемуров, поводя носом.
— Этих я чуть?чуть приобщу. Есть в них что?то нашенское.
Лемуров замолк.
— Да ты не скучай, Лева, так, — опять хохотнул Влад. — Знаю я тебя. Из одной пещеры непредсказуемых вылезли. Но ты у нас был жалостливый, ишь ты какой…
Лемуров вздохнул, но сказал:
— Ты меня не так понял.
— А чего тут понимать? Что я, жалостливых баб не видел… Тут все просто, Лева: им же лучше. Нашими им не стать, а если их не расшатать, то все эти люди современные, что ли, черт их знает, как их назвать, просто затвердеют, окаменеют, отупеют в своей тупости. Прямая дорога — в подвалы небытия. А расшатанными — им веселее на том свете будет. Да они сами это чувствуют и хотят, пыхтят, как могут, себя расшатать. А я им помогаю. Что в этом плохого, греховного?
Левушка процедил:
— Больно лихо у тебя получается! Ты ж здесь, наверное, оказался недавно…
— Лева, — перебил его Руканов, — если говорить по большому счету, ты всегда был мягкотел, хоть и талантлив. Интеллигент, хоть и дикий немного. Потому ты и ушел к Небредову, а не к Волкову. И мы разошлись. Я Небредова чту, педагог он классный, но Волков злее и радикальней…
— Ну как сказать, — возразил Лемуров взъерошенно. — Не тебе судить о Небредове.
За окном уже была подлинная тьма, и тучи были чернее, чем ночь. В саду голосила кошка.
