Была половина второго ночи. Звонил Валера Драгунский, бывший мужчина?начальник, с которым медсестра Богданова поддерживала некое подобие дружеских отношений. Они созванивались по праздникам, и время от времени помогали друг другу на взаимовыгодных условиях.
— Сонь, прости, что поздно, у меня к тебе важное дело, — припустил Валерка с места в карьер — Ты в ближайшие дни сильно занята?
— Как обычно, — ответила Соня, зевая (она еще не очень проснулась и соображала плохо) — Сутки через двое.
— А больничный взять можешь?
— Могу, наверное, если ты, например, мне его выпишешь. А в чем дело?то?
— Выручи, а? — взмолился Драгунский — Позарез нужна сестра у больного дежурить. Самая лучшая. Ты ведь знаешь, что ты — самая лучшая?
— Знаю, конечно, — ответила Соня. Наверное, Валеркин больной — выживший из ума старый пердун, который бьет медсестер палкой, когда не в духе. Иначе с чего бы Драгунскому так миндальничать?
— Что за пациент? — спросила она.
— Золотой пациент, — затараторил Валерка — И стратегически важный. Меценат и благодетель.
Мецената и благодетеля звали Аркадий Вольский. Он был владельцем какой?то монстрической инвестиционной компании, и компании этой, помимо многочисленных заводов?газет?параходов принадлежала клиника, где Валерка работал. Прошлой ночью благодетель врезался на своем джипе в дерево, и теперь находится на излечении в больнице города Заложное Калужской области. Перевозить его пока нельзя, вот и приходится создавать условия в трехстах километрах от первопрестольной. Днем у постели Вольского будет дежурить его личный врач, а на ночь нужна медсестра — провинциальный персонал оставляет желать лучшего.
— И сколько времени я там буду нужна? — спросила Соня.
Ни в какое Заложное ей, само собой, тащиться не хотелось, но отказать Валерке было неудобно.
— Не знаю, — ответил Драгунский — Может, три дня, может, две недели… Заранее сказать ничего не могу. Но заплатят по высшему разряду.
— А в цифрах? — спросила Соня.
Подработать по высшему разряду, хотя бы и сидя в этом дурацком Заложном, было очень кстати.
После того, как Валерка сказал в цифрах, Соня моментально согласилась.
Глава 6
Раздолбанный автобус трясся по проселку, и казалось, конца?края этому не будет. Нещадно воняло бензином и перегаром. На заднем сиденье культурно отдыхали строители. Отработав неделю в столице, на выходные они возвращались в родную Калужскую область, и начали отмечать это радостное событие уже на автовокзале. За пять часов езды по ухабам Среднерусской возвышенности работяги успели опорожнить пол?ящика «Столичной», спеть про черного ворона и возлюбленную пару в камышах, подраться, помириться, выяснить, кто кого уважает, а кто кого — нет, и, притомившись, заснуть.
Стало потише. Соня поерзала на сиденье, поудобнее устраивая затекшие ноги, и снова раскрыла томик Кристи.
Роман был хороший, но читать под черного ворона и возлюбленную пару в камышах не очень получалось.
Престарелая графиня как раз жаловалась мисс Марпл на нерадивую горничную, когда на ноги Соне с размаху опустилась пудовая корзина, укутанная платком.
Соня тихонько взвыла, пнула корзину, и ругнула про себя ее обладательницу — румяную бабу с золотыми зубами. Втиснувшись на сиденье, баба издала вздох облегчения и сообщила:
— Весь день не присела. Ноги аж гудут.
Вежливая Соня кивнула, пытаясь изобразить в лице сочувствие. Баба, приняв это за поощрение, тут же затараторила:
— Расширение у меня, вены больные. Я уж и мажу, и компрессы кладу, а никакого толку. Покрутишься денек, так к вечеру без ног совсем. И гудут, и отнимаются. Все возраст! В молодости бывало, после работы на танцы, потом до утра гуляем, а к восьми опять на работу, и ничего. А теперь никаких сил не стало.
Соня поняла, что чтению конец, и спрятала книгу в сумку, остро пожалев, что у бабы больные ноги, а не язык.
Минут через сорок медсестра Богданова уже знала, что звать бабу Клава, и муж у нее полгода отсидел (спер он сдуру какой?то стратегически важный кабель, снес в скупку цветного металла, вследствие чего расположенная поблизости воинская часть осталась без связи). Теперь раз в месяц этот прекрасный человек упивается до свинячьего визгу, ссорится с Клавой и начинает делить имущество, для чего забирается на крышу с ножовкой и принимается пилить дом пополам с конька. На другой день, проспавшись, просит прощения и снова лезет на крышу: латать, чего накануне распилил.
Узнав, что Соня едет в Заложное, Клава немедленно вспомнила, что у нее там живет кума, и с кумой этой лет десять назад приключилось несчастье. Сын ее, работавший лесничим и круглый год проживавший на заимке, тронулся головой, хотя, вроде, непьющий был (впрочем, может, оттого и тронулся). Однажды спозаранку он явился в городское отделение милиции, и сообщил, что убил свою сожительницу, потому как та разорвала прижитого от него младенца. Рассказал, что прожили они вместе почти год, что была его гражданская жена женщиной тихой и ласковой, ребенка родила раньше срока, потому не в больнице, а в баньке, но все обошлось. Родила, положила на лавку, велела мужику воды нагреть. Он и пошел за водой. Что именно несчастный лесничий увидел, вернувшись, неизвестно. В милиции сказал только, что ребенка его жена «разодрала надвое». Больше ничего не помнил, будто туман на него нашел. Очнулся в лесу, километрах в трех от дома, с топором в руке. И отправился в милицию с повинной.
— Ужас какой, -выдохнула Соня.
— Во?во, в милиции тоже так подумали, — заговорщицким тоном проговорила Клава — А потом приехали на заимку — а там никого. Ни младенца, ни бабы его, ни следов никаких. Ни тебе крови, ни беспорядка. Ну, милиционер заподозрил неладное. Говорит: «А нет ли у вас фотографии вашей гражданской жены?» Тот: «Как же, имеется, осенью в городе фотографировались, в ателье». Милиционер смотрит — на карточке мужик этот один стоит, за спинку стула держится. Ну и направили его в Калугу на лечение.
— Грустная какая история, — посетовала Соня.
— Да чего ж вяселого, коли с лешачихой связался, — прошамкала бабка с соседнего сиденья.
Бабка была сухонькая, в черном платочке, и всю дорогу молча сидела, поджав губы.
— С какой такой лешачихой?! — вскинулась Клава — Говорю ж: умом он тронулся!
— Известное дело, — пожала плечами бабка — С лешачихой кто связался, так всепременно и тронется. Они с виду как бабы, собой хороши. Да только не бабы вовсе, а упокойницы. Из которых в лесу заблудились, или, скажем для примера, утопли в речке. От оне лешачихами опосля и живуть. Когда и к мужику прибиться могут. Но ежели у лешачихи ребятенок народится, она его всепременно тут же и раздерет, а сама назад в лес.
От оне лешачихами опосля и живуть. Когда и к мужику прибиться могут. Но ежели у лешачихи ребятенок народится, она его всепременно тут же и раздерет, а сама назад в лес. Такая у ей природа, что сама, значить, померла, и ребятенка раздерет, что б при ей был. Хотя и нелюдь, а все ж таки мамка она ему, вот с собой и бярет. А мужику, какой с ей связался, оно криво выйдет. Само мало тронется, а то и помереть недолго.
Клава тут же принялась ругать бабку, что выжила из ума, сует нос не в свое дело и болтает невесть что. Бабка тоже в долгу не осталась. Пока они переругивались, автобус въехал в Заложное.
