— Помнишь, — невпопад спросил я, видя, что Ерпалыч с Лелем вновь увлеклись поучительной беседой, а Папа не в счет, — помнишь, ты мне звонил? Перед самым налетом на квартиру. Беги, мол, подальше; встретимся, мол, где ты про Икаровы крылья узнал.
Фол остановился.
Внимательно посмотрел на меня.
— Помню, Алька. Ну и что?
— Да ничего… Просто интересно: откуда ты про налет заранее узнал? И про крылья? Я вроде бы никому не кололся, Ерпалыч — он вообще в нетях числился…
Кентавр вдруг заулыбался, гоняя желваки на высоких скулах; уголки его слегка раскосых глаз брызнули сетью «гусиных лапок»; и я невольно почувствовал — улыбаюсь.
Внимательно посмотрел на меня.
— Помню, Алька. Ну и что?
— Да ничего… Просто интересно: откуда ты про налет заранее узнал? И про крылья? Я вроде бы никому не кололся, Ерпалыч — он вообще в нетях числился…
Кентавр вдруг заулыбался, гоняя желваки на высоких скулах; уголки его слегка раскосых глаз брызнули сетью «гусиных лапок»; и я невольно почувствовал — улыбаюсь.
В ответ:
— Дурак ты, Алька! Как есть дурак… чем и ценен. Докладываю, начальник! — про крылья мне Папочка изложила, пока ты в горячке валялся! Доволен?!
— А она откуда узнала? — не сдавался я, и впрямь чувствуя себя полным параноиком со всеми моими подозрениями. Или это так местные пенаты действуют?
Или вообще своих допрашивать легче, чем посторонних?!
— А она от Ерпалыча, — вместо Фола ответила Папочка из угла, где наша кентавресса внимательно рассматривала стенд на стене: обитатели Малыжино дружно обустраивают территорию. — Мне старик перед своим инсультом первой звонил. Сказал, утром с Аликом встретились у кинотеатра, об Икаре с Дедалом спорили, потом перцовку пили… где теперь искать не знаю! А я ему про вашу встречу с Фолом в «Житне»…
Вот оно как просто, оказывается! И Ерпалыч что-то такое говорил; а я развел турусы… нет, погодите!
— С налетом сложнее, — предвосхитил Фол мой вопрос. — Я как раз тогда через Выворотку к тебе мотал, гляжу: из твоего дома, прямо из стены твоей квартиры, «бомж-счезень» вываливается. Мозглявый такой, глазки тараканами бегают… и сквозным путем на Павловку. А в лапах у гада тетрадный листик в клетку. Слямзил небось у тебя. Рванул я вдогон, он в стену, я в дырку, на Лицо выскочил — опоздал. Из подотдела архары горохом, в машину грузятся, а полкан ихний бумажку ворованную в карман прячет. Тут я тебе звонить и кинулся. Ну что, продолжим допрос или пойдем Ерпалыча из трясины вытаскивать?
Я представил себе усатого полковника, явно осведомленного выше собственных звезд, когда тот прочитал отрывок из Ерпалычевых эпистол. Особенно если полкану достался отрывок, где ни разу не упоминалось «вы, Алик…», а текст шел от первого лица! Так недолго о Залесском Олеге Ав-раамовиче черт знает что вообразить! — живет сто лет, выглядит на тридцать, обо всем в курсе, все помнит-знает-предвидит, записки вредные пишет, литератор хренов… еще издаст где-нибудь!
Ату его!
Ату? А ведь врал ты нам, братец Лель, в яру! Врал не наполовину — много больше! С чего бы это «бомж-счезень», кровью жертвенной прикормленный, к полковнику-архару ломанулся? Одна вы шайка-лейка… шайка-Лелька.
Только знать об этом проколе «мальчику Коленьке» покуда незачем.
Подойдя к кентавру вплотную, я кулаком легонько стукнул его в грудь. Фол ответно щелкнул меня в нос: дескать, извинения принимаются, а Папочка, неслышно подъехав сзади, взъерошила мне волосы на затылке.
И мы пошли было вытаскивать Ерпалыча из трясины, но он вытащился сам.
— Нам предлагают банкет с девочками, — старик воздвигся на эстрадке нафталинным конферансье и игриво подбоченился. — А также непотребную оргию в нашу честь. Лель, я вас правильно понял?
— Абсолютно, — Лель говорил, не выходя из подсобки. — Куда вам ехать на ночь глядя? А мы посидим, как люди, коньячку тяпнем, душу отведем, я вас в гостевых люксах спать уложу… с утра и поедем. Договорились?
— А магистр? Он к банкету приедет?!
— Обещался подъехать… Алик, вы как? Остаетесь?
Последняя реплика Леля — касательно магистра — показалась мне несколько натужной.
Темнишь, приятель! Ох, темнишь! Может, магистр-то вовсе не из вашего кубла?!
— Посмотрим. — Я сел за пианино, поднял крышку и взял ужасающий аккорд. — Коньячок — это славно, но сперва хотелось бы с Фимой увидеться. Вы еще помните ваши обещания насчет господина Крайцмана?
— Разумеется, Олег Авраамович! Прошу…
Пока мы спускались вниз и шли какими-то внутренними переходами, Ерпалыч отстал и поманил меня пальцем.
Ну, и я тоже отстал.
— Не расслабляйтесь, Алик, — горячий шепот обжег мне ухо. — Прошу вас, не расслабляйтесь… попусту не дергайтесь, но и… здесь аура плохая. Всех подозревать хочется, а своих — вдвойне…
— Эй, где вы там? — крикнул Лель из-за поворота. — Смотрите, еще заблудитесь!
— Не заблудимся! — заорал я в ответ. — Люди, будьте бдительны!
И подмигнул Ерпалычу.
Это оказалась самая натуральная лаборатория. Мечта современного алхимика: баночки-скляночки, приборы-колбочки, микроскопы простые и электронные и куча всякой ерунды, названия которой я не знал.
Зато я прекрасно знал название того существа, что сидело за столом и чуть ли не носом ковырялось в пробирке с зеленой слизью.
— Эй, Архимуд Серакузский! — Я еле удержался, чтобы не сгрести Фимку в объятия. — Химичишь?
— Попрошу не отвлекать, — недовольно буркнул Фима-Фимка-Фимочка, даже не подняв головы. — Я провожу важный опыт.
Рядом с великим ученым брехал ноктюрны Шопена гнусный китайский магнитофончик — вот сколько знаю Крайца, столько он предпочитал работать под музыку, трепаться под музыку, в сортир ходить под музыку…
ВЗГЛЯД ИСПОДТИШКА…
Очки увлеченно сверкают над монументальным носом, пухлые губы бормочут невнятицу — подпевают в такт музыке? декламируют формулу какой-нибудь дезоксирибонуклеиновой кислоты? просто движутся? Черные кучеряшки волос всклокочены дыбом, даже не мечтая о благодати расчески, щеки сизые, несмотря на бритье утром и вечером, а толстая шея взмокла, блестит капельками пота — он всегда потеет, когда ворочает мозгами, зато ворочая чем-нибудь более тяжелым…
И еще: обманчивая косолапость движений сразу вызывает в памяти медведя в цирке или зоопарке, потому что медведь тоже с первого взгляда кажется добродушнейшим из животных.
Вот он какой, Фима-Фимка-Фимочка, Архимуд Серакузский…
— Ефим Гаврилыч! Снизойдите-с!.. Свет настенного бра отразился в ранней лысине Крайцмана, что, по-видимому, благотворно сказалось на его мозговой деятельности. Я и опомниться не успел, как пробирка была отставлена в сторону; стул опустел, а-сам я оказался сграбастан и мог лишь вскрикивать время от времени.
— Алька! Здорово! Николай Эдуардович, это вы их привели?! С меня бутылка! Алик, Ритка с вами?!
— Да погоди ты! — мне еле-еле удалось выбраться из этого могучего проявления чувств, и не без потерь. — Какой Ритка?! Тебя мама по всему городу ищет, все морги обегала…
— Уже не ищет! Я ей звонил, дня четыре назад… по сотовому. Алька, а ты на работу пришел устраиваться? Мне Николай Эдуардович на днях…
И я вновь — о ужас! — попал в оборот.
Лель выдвинулся вперед.
— Ефим Гаврилович, если вы не угомонитесь, то Олегу Авраамовичу вместо трудоустройства светит инвалидность! А вы, Олег Авраамович, сами можете убедиться: похож ли ваш друг на заключенного, истерзанного пытками?! Наденька, сделайте-ка нам кофе!
