От Хильды мысли Сунильд сами собой перескочили к Соль — внучке, единственной наследнице. В последнее время с ней явно творилось что-то подозрительное. Девочка стала очень странной. И та ее отлучка — уж не на тайное ли свидание она ходила? И к кому? Сунильд снова подумала о пятнах крови на рубахе Соль. Может ли так статься, что Соль заманили в ловушку и обесчестили? Она покачала головой. Что-то здесь было не так. Не такая девушка Соль, чтобы поддаться на хитрость. Она хорошо знает себе цену. Гордая, умная, сдержанная — дочь своего отца, внучка своей бабки.
Незаметно для себя Сунильд снова задремала. Ее разбудил тихий стук в дверь. Кто-то царапался у входа в спальню. Старая женщина села, перебросила на грудь заплетенные в косу седые волосы.
— Госпожа Сунильд! — пропищал голосок Хильды.
— Входи, дурочка, — разрешила хозяйка.
Хильда влетела так, словно за ней гнались дьяволы, споткнулась о порог и едва не расплескала молоко, которое несла в большом глиняном горшке.
— Ну, что еще случилось? — спросила Сунильд. — Почему ты бледная и дрожишь?
— Ох, — простонала Хильда, — ноги не держат.
Сунильд выхватила у нее из рук горшок, потому что Хильда рухнула на хозяйскую кровать и уставилась на входную дверь вытаращенными глазами. Несколько секунд она беззвучно шевелила губами, потом перевела полный ужаса взгляд на хозяйку.
Сунильд осуждающе покачала головой.
— Детка, если ты не перестанешь трястись от страха и делать глупости только потому, что тебе опять что-то приснилось, я велю тебя выпороть.
— Ох, госпожа Сунильд, если бы мне это приснилось! Лучше бы так. Попробуйте молоко, попробуйте.
— При чем тут молоко? Хильда, почему ты врываешься ко мне с этим дурацким горшком? — рассердилась Сунильд, но все же наклонилась и понюхала молоко. — Кислое, — сказала она, все еще недоумевая. — Ну и что с того? Слушай, детка, я ценю твое усердие. Ты действительно хорошая кухарка, и все мы рады, что ты живешь в нашем доме. Но все-таки не стоит будить меня сообщением, что молоко скисло. Не такая это страшная вещь, и я полагаю, ты сама придумаешь, что из него приготовить.
Хильда вцепилась в горшок мертвой хваткой.
— Это утреннее молоко, госпожа! — запричитала она. — Утреннее! На рассвете его надоили, а спустя полчаса оно было уже кислое.
— Грязный горшок, — предположила Сунильд.
Хильда залилась слезами.
— Если бы грязный, госпожа Сунильд, только я все начисто отмыла еще с вечера…
— К чему ты клонишь?
— А кони? Кони такие, будто на них всю ночь носились, не разбирая дороги! В мыле, на губах пена, дрожат, храпят.
.. а ведь мой Кай вчера почистил их, напоил, засыпал свежего сена. И собаки под утро скулили, тявкали, словно бы от страха. В доме какая-то нечисть госпожа, вот что все это значит! Да спасут нас всемогущие боги…
Она плакала от страха. Большой рот Хильды распух, остренький носик покраснел. Залитые слезами глаза в немой мольбе уставились на Сунильд.
Старая хозяйка, услышав это, точно окаменела. Признаки, перечисленные девушкой, были бесспорны и очевидны. Сунильд и сама чувствовала, что какая-то темная, мрачная тень нависла над их домом. И как ни боялась Сунильд признаться в этом самой себе, но видела она и другое: крыло этой черной тени задело Соль.
Хильда тихо шмыгала носом у плеча хозяйки. Сунильд вернула ей горшок с молоком, погладила по волосам.
— Никому об этом не говори, детка, — велела она. — И своему Каю скажи, пусть помалкивает. Не хватало еще, чтобы о нашем доме пошла дурная слава.
— Мне страшно… — прошептала Хильда. — На рассвете _о_н_о_ как будто посмотрело на меня…
— Кто — «оно»? Опять твои сны, Хильда.
— Нет, не сны… И у _н_е_г_о_ красные глаза…
— Деточка, ступай на кухню и займись завтраком. Я сама во всем разберусь. И ничего не бойся.
Сунильд отстранила цеплявшуюся за нее служанку и встала с кровати. Не спеша оделась, убрала волосы под платок. Насмерть перепуганная девушка все сидела на кровати, прижимая к себе горшок со скисшим молоком, и следила за хозяйкой большими, полными слез глазами.
Стараясь не выдать своего беспокойства, Сунильд направилась прямо в спальню внучки.
Соль была дома, и старая женщина мысленно вознесла хвалу богам. Девушка спала по одеялом из собачьих шкур и во сне вздыхала и тихо постанывала. Когда Сунильд наклонилась над ней, она не проснулась, только мотнула головой и сильно вздрогнула. Сунильд уловила незнакомый, тяжелый запах — как будто в комнате побывала большая мокрая собака — и подумала, что давно уже не проветривала собачьи шкуры, которыми в холодные зимние ночи укрывалась Соль. Надо будет распорядиться, подумала она, пусть Хильда хорошенько вытряхнет их и почистит снегом.
Соль снова застонала. Сунильд прислушалась и ей даже показалось, что девушка не стонет, а повизгивает и поскуливает, как охотничья собака, которой снится охота. Когда Соль зашевелилась в беспокойном сне, одеяло сползло, и Сунильд увидела ее босые ступни. Соль поджимала и расслабляла пальцы ног. В этом рефлексивном движении было что-то настолько нечеловеческое, что Сунильд ощутила холод в груди, и сердце старой женщины сжали ледяные пальцы.
Во сне полудетское личико Соль казалось взрослым и прекрасным. Сунильд никогда еще не видела ее такой. И этот очень красный, жадный рот… В складках губ Соль старая женщина увидела тайную боль и тайный порок. И она стала намного старше, маленькая Соль. В свои тринадцать лет она выглядела теперь на семнадцать, а то и на двадцать. Она становится взрослой, вот в чем дело, сказала себе Сунильд и направилась к выходу. Ничего страшного не происходит, упрямо твердила она себе, спускаясь по лестнице на кухню, чтобы отдать необходимые приказания Хильде. Просто нужно проветрить одеяла и поскорее выдать Соль замуж.
11
Конан сгрыз мясо, потом высосал из кости мозг, запил трапезу чудовищным количеством пива и только после этого перевел дух. Нельзя сказать, что варвар смирился со своей участью, — однако он начинал уже находить в гладиаторской жизни хорошие стороны. У него появились — нет, не друзья, но люди, с которыми он предпочитал иметь дело. На тренировках Конан выбирал себе противников посильнее и потяжелее, инстинктивно избегая хитрецов и лукавцев — Каро, Аминту, еще нескольких.
На тренировках Конан выбирал себе противников посильнее и потяжелее, инстинктивно избегая хитрецов и лукавцев — Каро, Аминту, еще нескольких. Гунастр, конечно, видел это, но пока что не вмешивался.
Иногда в гладиаторскую казарму приходили воины — гиперборейцы и асиры, порой из знатных семей, — посмотреть на нового гладиатора, который запомнился им на игрищах в память Сигмунда, поразмяться, взять у Гунастра один-два урока. Некоторые выражали желание помериться силой с Конаном, но Гунастр чаще всего под каким-нибудь предлогом отказывал — боялся за жизнь почтенных господ надо полагать. И это тоже вызывало у Конана приятное чувство. Ему льстило, что его считают опасным..
— Привет, киммериец! — услышал он знакомый голос и нехотя поднял глаза. К нему подсел Арванд. Конан молча смотрел на него и откровенно ждал, пока ванир уйдет. Но Арванд не уходил.
— Слушай, мальчик… — начал он.
Конан зашипел от злости и не выдержал:
