— Я его вез до Халога.
— Так разве ты не слышал, что сказали старейшины? Игг наслал зверя, дабы оборонить нас от сил Зла.
— Игг! Ты можешь верить болтовне этих растерявшихся стариков, Фрида, но я-то знаю правду! — Погонщик поднял голову и посмотрел женщине в глаза долгим тяжелым взглядом.
— Какую правду? — прошептала Амалафрида. — Ты сомневаешься в мудрости старейшин?
— Сомневаюсь ли я? Да я не сомневаюсь в том, — что они ни бельмеса не знают, вот так-то!
Он налил себе еще одну кружку и залпом осушил ее.
— Фрида, — прошептал он, — мне страшно. Он найдет меня по запаху и сожрет мои внутренности… Он вырвет мне сердце…
— Да кто — «он»? О ком ты говоришь?
— Огромный, белый волк…
— Ты видел его? Ты видел Иггова Зверя? — жадно допытывалась Амалафрида.
— Да… — еще тише отозвался погонщик. — Фрида, это были вовсе не черные демоны, те чернокожие. Простые люди, только темные. На юге есть королевства, где все такие чернокожие, даже короли. О, эти бедняги замерзли в наших снегах. А офит был всего лишь купцом, немного более жадным и чуток более храбрым, чем другие. Никаким не колдуном.
— А Иггов Зверь — какой он?
— Он появился бесшумно. Он… У него человеческие глаза. И это еще не все. На спине у него сидела девушка…
В голосе погонщика прозвучало столько ужаса, что по спине Амалафриды пробежала дрожь.
— Да хранят нас светлые силы, — сказала она. — Хвала богам, мы-то здесь в безопасности. Уж Амалазунта об этом позаботилась: на крыше громовой знак, у притолоки ветка омелы, под порогом просыпано зерно, окна обведены крестами — ни молнии, ни злому духу не залететь к нам сюда.
— Хвала богам, мы-то здесь в безопасности. Уж Амалазунта об этом позаботилась: на крыше громовой знак, у притолоки ветка омелы, под порогом просыпано зерно, окна обведены крестами — ни молнии, ни злому духу не залететь к нам сюда.
— Это был вервольф, — сказал погонщик. — И страх бежал впереди него.
— Ну ладно, хватит тебе об этом, — решительно произнесла Амалафрида. — А то мне самой уж стало не по себе. Ты ведь переночуешь у нас в доме, не так ли?
Она провела языком по губам. Погонщик приподнялся, схватил ее за шею, привлек к себе и крепко поцеловал в жадный рот.
Огромное ложе Амалафриды шуршало свежей соломой. Нежась среди пушистых одеял, сшитых из звериных шкур, погонщик и трактирщица негромко переговаривались. Уставшие после бурных ласк, они обменивались краткими ленивыми замечаниями. Оба сходились на том, что зима нынче ранняя, но снега было пока немного, а это плохо для урожая — выстудит землю.
Вдруг погонщик прервал себя на полуслове и затаил дыхание. Женщина почувствовала, как он напрягся, как будто ужас пронзил его, пригвоздил к постели.
— Что с тобой? — спросила она, обхватив его руками.
— Слышишь? — выдохнул он еле слышно. — Где-то воет волк.
Амалафрида прислушалась, но не уловила ни звука за плотно закрытыми ставнями.
— Тебе что-то чудится, золотце, — сказала она.
Но он разомкнул ее руки, высвободился из ее объятий и сел. Глаза его широко раскрылись.
— Волк, — повторил он. — Огромный белый волк с человеческими глазами…
Зверь стоял, широко расставив лапы, и глухо ворчал. Шерсть на его загривке поднялась дыбом. Тело молодого охотника, застигнутого вне городских стен ночным мраком, лежало на снегу, и темное пятно уже расплывалось под ним. Зверь поднял окровавленную морду и снова завыл. Потом лег, пристроив голову на ноги мертвеца, обутые в меховые унты, — к левой все еще была привязана лыжа — и стал ждать.
Она приближалась. Легкая, как птица, неслась она по снегу. Белое платье Соль развевалось, и казалось, будто девушка не бежит, а летит, не касаясь земли. Скорее к отцу, он зовет, он снова зовет — ничего другого она не знала, кроме этого настойчивого зова. Ни бабка Сунильд ни Синфьотли, считавший Соль своей дочерью, ни кто-либо из слуг еще не заметил таинственных ночных отлучек девушки. Но даже если они и заподозрят неладное и выследят ее — ничто не сможет ее остановить.
Она не вполне понимала, что с ней происходило в такие дни. В самом начале ночи ее будил неясный голос, который она воспринимала не как звук, а как неожиданный и сильный толчок крови. Не обуваясь в одной рубахе выходила она из дома, делала навстречу этому зову шаг, потом другой… и куда-то проваливалась точно падала в бездонный колодец. И вот она уже бежит, летит, гонимая нетерпением, — к нему, к отцу, к единственному родному по крови существу, — и ни холода, ни страха не ощущает юная, беззащитная, почти нагая девушка, ночью, одна, на заснеженной равнине.
Увидев в снегу перед волком труп, она с размаху остановилась, как будто споткнулась о невидимую преграду. Великие боги, второй загрызенный оборотнем за несколько дней! Люди так просто этого не оставят. Они мстительны, эти смертные. Скоро они начнут охотиться на Сигмунда и рано или поздно затравят его.
Закрыв лицо руками, Соль бурно зарыдала. Ей до смерти жаль было молодого охотника. За поясом у него висела связка соболиных шкурок. В заплечном мешке еще оставались хлеб, фляга с вином, веревки. Он торопился домой с богатой добычей, но не успел, и волк-Сигмунд настиг его. Волк на брюхе подполз к девушке и уткнулся мордой в ее колени. Не замечая, что белое полотно рубашки пачкает чужая кровь, Соль обняла волка, прижалась лицом к его взъерошенному меху, остро пахнущему диким зверем.
«Отец, — подумала она, — отец мой, как я люблю тебя, дикий мой зверь, таящийся в ночи!»
Соль и прежде обращала свои мысли к другим, без всякой надежды на то, что ее когда-нибудь поймут. Она научилась говорить, произносить слова вслух, но редко прибегала к этому умению — оно было почти бесполезно (если не считать молитв), поскольку девушка все равно не могла бы услышать ответа.
Что-то изменилось в ней после ночных полетов сквозь колодец — как сама она определяла свои таинственные вылазки, — потому что эта новая Соль умела слышать мысли.
И отец ответил ей:
«И я люблю тебя, моя Соль. Ты вернула меня к жизни, моя храбрая девочка».
Ничему не удивляясь, Соль мысленно сказала:
«Разве это жизнь для мужчины из нашего рода? В шкуре хищного зверя, лишь изредка — человеком…»
«Жизнь прекрасна и в волчьем обличье, дочка».
«Зачем ты убиваешь их, отец?»
«Ты спрашиваешь, почему я убиваю людей, Солнышко-Соль?»
«Да, — страстно откликнулась она. — Они не простят нам. Они уничтожат тебя, и ты умрешь истинной смертью».
«Пусть сперва поймают, а затем одолеют».
«Люди умны, хитры. Ты попадешься в их ловушки. Отец, отец, я не переживу этого».
«Я — волк по имени Сигмунд. Я живу так, как мне нравится. Никто из племени людей не страшен мне».
«Ты не настоящий волк, — возразила она. — Ты оборотень. Не надо охотиться на людей, отец. Разве тебе мало телят и коз из здешних стад?»
«Мало! — Теперь от Сигмунда исходили жадность и рвущийся из глубины души восторг. — Знала бы ты, какое наслаждение, какое острое блаженство выследить это хитрое, осторожное, злобное существо — человека, перехитрить его, пересилить… увидеть страх в его дерзких глазах, услышать мольбу из его дерзких уст… и убить его».
Соль отчаянно затрясла головой.
«Попробуй сама, — предложил Сигмунд. — У них сладкая плоть».
