Ольга старательно прятала удовлетворенную улыбку. Любая женщина моментально поняла бы, что создавшуюся ситуацию можно смело назвать многообещающим началом: коли уж он так бурно отреагировал на упоминание о своей вчерашней партнерше по танцам, есть основания питать надежды…
— Что же все-таки с моими первыми поэтическими опытами, Алексей Сергеевич? — спросила она настойчиво.
— Ах, опыты… Да, конечно, опыты… Ну что вам сказать, практически в каждом стихотворении присутствуют рифмы, и размер соблюден, и… — судя по его лицу, рифмы в данный момент его интересовали менее всего. — В общем, продолжайте… Вы надолго к нам? Тоже были в Вязино?
— Нет, — сказала Ольга. — Честно признаться, я вообще не общаюсь с князем — старые семейные раздоры, знаете ли…
— Жаль…
Это было произнесено с неподдельной грустью — ага, догадалась Ольга, он наверняка считал, что «корнет» может ввести его в дом Вязинского. Вот именно, многообещающее начало…
Чтобы чуточку пришпорить события, она сказала:
— Откровенно говоря, я дерзнул к вам явиться по настоянию кузины. Она крайне высоко вас ценит и сегодня, когда мы виделись у Олесовых, только о вас и говорила. Весьма рада была с вами познакомиться, вспоминала о вчерашнем бале…
— Ну, не преувеличивайте, — сказал Алексей Сергеевич таким тоном, словно страстно желал, чтобы его слова немедленно опровергли.
Она крайне высоко вас ценит и сегодня, когда мы виделись у Олесовых, только о вас и говорила. Весьма рада была с вами познакомиться, вспоминала о вчерашнем бале…
— Ну, не преувеличивайте, — сказал Алексей Сергеевич таким тоном, словно страстно желал, чтобы его слова немедленно опровергли. — Она пользовалась таким успехом, что моя скромная персона должна была совершенно потеряться на фоне всех этих блестящих кавалеров…
— Что за вздор! — энергично сказала Ольга. — Ни о ком из этих кавалеров она ни словечком не упомянула, а вот о вас говорила с необычайным воодушевлением… Что это?
Поэт тоже повернулся к двери, за которой происходило что-то непонятное и шумное — грохотали шаги, звенели шпоры, послышалось унылое бормотанье Семена — а в следующий миг дверь распахнулась и, оттесняя унылого цербера, в комнату ворвались несколько офицеров: Василий Денисович Топорков (он-то главным образом и производил весь этот шум), двое его однополчан (судя по мундирам, гродненских гусар) и невысокий конный артиллерист с усами едва ли не шире эполет.
— Ба! Ба! Ба! — загремел Топорков. — Ну, это уж, Алешенька, ни в какие ворота не лезет: в такой прекрасный день сидеть в халате, словно орловский помещик, бумагами шуршать, аки крыса канцелярская… Мы за тобой, и не перечь! Коляски у крыльца, шампанское грозит степлиться… — он наконец обратил внимание на постороннего офицера. — Корнет? Не имею чести…
Ольга испытала секундное замешательство — столь неожиданным оказалось вторжение доброго знакомого. Присмотревшись к ней внимательно, Топорков вдруг патетически воскликнул:
— Минуту! Молчание, господа, молчание, я должен умственно сосредоточиться…
Все притихли. Ротмистр выпрямился посреди комнаты, сделал чрезвычайно озабоченное лицо, свидетельствовавшее об усиленной работе мысли, упер в лоб указательный палец и простоял так некоторое время. Окружающие смотрели на него с недоумением.
— Вот оно! — ликующе возвестил Топорков, воздев тот самый палец. — Разрази меня гром, юноша, если вы — не корнет Ярчевский, кузен Ольги Ивановны!
— Действительно, — сказала Ольга, поклонившись. — Олег Петрович Ярчевский, к вашим услугам… Как вы догадались?
— Голова гусару дана не для того только, чтобы отращивать на ней усы и бакенбарды, — важно сказал Топорков. — Увидевши мундир Белавинского гусарского и ваше поразительное сходство с Ольгой Ивановной, я употребил присущую мне интуицию и моментально сделал логические умозаключения… — он гордо оглядел друзей. — Таков уж я, да-с!
— По уму, Васенька, тебе б давно в генералы, — сказал артиллерист.
— Увы, друг мой Лихарев, увы, — воскликнул Топорков. — В генералы не выйдешь без приличной войны, а в Европе вот уж четверть века царит такая скука, что застрелиться тянет… Ну что же, господа, знакомьтесь — кузен Ольги Ивановны, корнет Ярчевский, поручик Тучков, поручик Тулупов, капитан Лихарев. Должен вам сказать, господа, что не далее как вчера Ольга Ивановна просила меня взять господина корнета под свое покровительство, о чем я сейчас и объявляю. Ну, наконец-то, будем знакомы, у нас, гусар, попросту! — он сграбастал Ольгу в охапку и крепко обнял, едва не поломав ребра. — Покажись-ка, молодой человек, покажись… Ну что же, все не так уж скверно. Вид, в общем, бравый, мундир сидит отлично… усы, конечно, очень не помешали бы, ну да это дело наживное… Орел! А на Ольгу-то как похож! Ежели нарядить тебя в платье, пожалуй, и не отличишь!
Решив, что кашу маслом не испортишь, Ольга выпрямилась, положила руку на эфес сабли и произнесла ледяным тоном:
— Вы хотите сказать, господин ротмистр, что гусарский корнет — а точнее я сам, в женском платье был бы неотличим от девицы?! Да за подобное оскорбление следует…
— Браво! — воскликнул артиллерист.
— Покажись-ка, молодой человек, покажись… Ну что же, все не так уж скверно. Вид, в общем, бравый, мундир сидит отлично… усы, конечно, очень не помешали бы, ну да это дело наживное… Орел! А на Ольгу-то как похож! Ежели нарядить тебя в платье, пожалуй, и не отличишь!
Решив, что кашу маслом не испортишь, Ольга выпрямилась, положила руку на эфес сабли и произнесла ледяным тоном:
— Вы хотите сказать, господин ротмистр, что гусарский корнет — а точнее я сам, в женском платье был бы неотличим от девицы?! Да за подобное оскорбление следует…
— Браво! — воскликнул артиллерист. — Вот это — лихо! Ну что, Васюк, будете рубиться? Комната просторная…
— Ну! Ну! Ну! — вскричал Топорков, прижав руки к груди умоляющим жестом. — Ну прости уж, брат, с языка сорвалось, язык у меня, все говорят, без костей… А ты, князь, думай, прежде чем говоришь. Ольга Ивановна мне, как человеку чести, доверила покровительство над ее кузеном, кое я клялся исполнить в точности — и прикажешь с ним рубиться сразу же? Я сболтнул, он был настолько благороден, что извинил… Ведь верно?
— С условием недопущения подобного впредь, — сказала Ольга.
— Горяч! — удовлетворенно сказал Топорков, покосился на стол, где в беспорядке валялись листы бумаги, исписанные убогими виршами провинциальных рифмоплетов. — Положительно, господа: они тут и в самом деле стишки читают! Боже мой, что творится с даровитой молодежью, какое она себя находит времяпровождение… Алешка! Надевай сюртук, и едем веселиться. Говорю тебе, две коляски у крыльца, нас уже ждут, все глаза проглядели… Живо, живо! А то не посмотрю, что ты состоишь при Третьем отделении, так всыплю… Ну, собирайся! — он схватил поэта в охапку, вытолкнул его из комнаты и оглушительно заорал в незакрытую дверь: — Семен, каверза ты двуногая, живо одеваться барину! Сейчас поедем, господа… — он вернулся к Ольге и дружески приобнял ее за плечи. Заговорил с чрезвычайной серьезностью: — Ну что же, корнет, Василий Денисыч Топорков не привык манкировать своими обязанностями и нарушать слово. Коли уж я твоей кузине обещал стать для тебя и покровителем, и лоцманом в житейском море сего богоспасаемого града, я, будь уверен, за дело возьмусь всерьез и в два счета из провинциального мальчишки сделаю совершеннейшего петербуржца, совершеннейшего гусара… Ты, конечно, понтируешь?
