Прозрачная зеленоватая вода потемнела, что-то обширное поднималось к поверхности, тяжело клубясь и разрастаясь — и над водой лохматыми языками поднялась тварь. При дневном свете она была столь же бесформенной, как давеча ночью — клубы тяжелого мрака, в котором вязнул взгляд, колыхание темных струй, вызывавшее омерзение где-то под ложечкой…
А потом эти струи накрыли шестерых, и на берегу на несколько мгновений водрузилась странная фигура: огромная черная клякса, из которой торчали шесть черных подобий человеческих фигур. Затем все это слилось в один ком, который, еще недолгое время полежав, стал широким потоком утягиваться в реку, удивительно напоминая выливаемую из ведра краску.
Поток лился медленно, отяжелело, сыто…
Ольга, не глядя, протянула назад руку и, ощутив тяжесть баклажки, направила ее горлышком к реке. Напряглась и сосредоточилась. Она и сама не могла бы объяснить, что сейчас проделывала — словно бы старательно тянула удочку, на которую клюнуло нечто тяжеленное, слабо сопротивлявшееся: ничего похожего на яростный отпор сильной рыбы…
Черная струя, появившаяся из реки, потекла в горлышко баклажки, сразу начавшей холодеть. Пальцам было зябко, но, в общем, можно и вытерпеть…
Сколько это продолжалось, определить было трудно, тем более что черная струя сопровождала свое плавное течение странными полузвуками-полуощущениями, для человека неприятными и порой даже болезненными, так что время от времени приходилось зажмуриваться и затыкать уши — мысленно…
Наконец и это кончилось. В руках у Ольги осталась тщательно закупоренная медная баклажка, потяжелевшая так, словно ее залили «живым серебром», сиречь ртутью, до самого горлышка. И что-то внутри словно бы бурлило, колыхалось, и в ладони появились непонятные покалывания…
Плотно вставив пробку и забив ее ладонью изо всех сил, Ольга облегченно вздохнула — словно свалила с плеч тяжеленную ношу. Явная гордость собой присутствовала, что уж там…
За спиной не без сарказма заговорил Джафар:
— Ну и что вы теперь, госпожа моя, намерены делать с этим сокровищем? Какой от него толк в нашем хозяйстве?
Ольга сосредоточенно опутала горлышко словом, как полотном, завязала узел. Ответила устало:
— Как выражаются наши мужички, в хозяйстве и бечевочка пригодится… Пусть себе лежит где-нибудь в уголке, все лучше, чем на воле…
Она направилась к генералу Друбецкому и сорвала у него с головы мешок. То ли у ее заклинаний был какой-то побочный эффект, вогнавший путников во временное оцепенение, то ли они сами впали в некое подобие столбняка — но оба только сейчас опомнились, зашевелились, глянули осмысленно. Кучер, обведя окрестности недоуменным взглядом и убедившись в полном отсутствии опасности, принялся размашисто креститься. Генерал владел собой получше, но все же выглядел оторопелым.
— Ольга Ивановна? Да как же это… что это… Где они?
— Вам определенно ворожит кто-то, господин генерал, — сказала она весело. — Я как раз ехала мимо, и они, должно быть, испугались конского топота — за ними ведь полиция принялась охотиться всерьез. Видели бы вы, как они порскнули в чащобу, словно зайцы из мешка…
Видя, что взгляд генерала задержался на баклажке, Ольга как ни в чем не бывало повесила ее на пояс и продолжала самым естественным тоном:
— Ну что же вы стоите? Разбойники сбежали, дорога свободна, можно и ехать…
Кучер, как солдат, получивший военный приказ, проворно полез на козлы. Генерал медлил. Он озирался так, словно пытался усмотреть в окружающем некую подсказку, ответ на все странности.
— Все произошло так молниеносно…
— И столь же молниеносно кончилось, — сказала Ольга безмятежно. — Вас ничто более не задерживает, можете ехать… — Она подошла к генералу почти вплотную и добавила тихо: — А там, в Петербурге, сделайте то, что намереваетесь сделать, без малейшего промедления, убийц выдавать никакой не грех, а обязанность порядочного человека…
Будь он мужиком, смело можно было бы сказать, что Друбецкой на нее вылупился. Но он как-никак числился среди столбового дворянства с Рюриковичами в отдаленных предках, а потому вульгарные мужицкие словечки как-то не подходили.
Но он как-никак числился среди столбового дворянства с Рюриковичами в отдаленных предках, а потому вульгарные мужицкие словечки как-то не подходили. Но все же именно так и следовало его лицо охарактеризовать…
— Ольга Ивановна, я решительно не понимаю…
— Все вы понимаете, господин генерал, — сказала она тихо. — Что не хотите вновь путаться с мятежом — совершенно правильно. Но и оставлять всю эту компанию на свободе никак не следует, они ведь решатся на что-то еще. А вы присягали государю императору…
— Да, я… Разумеется… — он отчаянно искал слова. — Боже мой, Ольга Ивановна… Кто бы мог подумать… Ну откуда вы можете знать?
— Ремесло такое, — сказала она, в общем, чистую правду, хотя и далеко не всю.
— Ремесло? Но не хотите же вы сказать, что вы… столь юная барышня из хорошего дома, состоите на службе в… Это уж слишком фантастично…
— Давайте не будем сейчас об этом рассуждать. И не стоит терять зря времени. Мало ли еще какие опасности вам могут встретиться по дороге. А в Петербург вам следует прибыть побыстрее…
— Да, конечно же… — генерал пребывал в совершеннейшей растерянности, и какое-то время всерьез казалось, что он намерен ей откозырять, как начальству. — И, будьте уверены, все пройдет надлежащим образом… Но кто бы мог подумать…
Ольга легонько подтолкнула его к бричке, и он, растерянно мотнув головой, отвернулся, подобрал треуголку с разлохматившимся султаном, шагнул на ступенечку, тяжело свалился на сиденье. Кучер, получив столь же недвусмысленное понукание, хлопнул вожжами и со зверским лицом прикрикнул на лошадей. Бричка резво покатила по дороге.
— Кажется, меня можно поздравить с победой? — спросила Ольга, почуяв присутствие за плечом. — Все проделано идеально, а? Сегодня они уже не смогут предпринять ничего, верно? Они ж только ночью сильны.
— Совершенно верно, — с грустным видом подтвердил Джафар.
— Ну а почему такой похоронный вид?
— Уж простите, прелестница, для меня столь быстрое развитие событий — нешуточное потрясение. Ну что вам не жилось спокойно? Едва освоившись с наследством, ухитрились против себя восстановить не какую-то мелкоту, а…
— В конце концов, я не старалась специально, — сказала Ольга. — Если вспомнить все, рассудить здраво, они начали первыми.
— Допустим. Ну а зачем было лезть? Отошли бы тихонечко в сторонку, не связывались, жили бы спокойно, извлекая все выгоды из своего нового положения. А теперь мы с вами вовлечены в борьбу, сами должны прекрасно понимать. Они не успокоятся, будут мстить, достанется не только вам, но и неповинным прислужникам. Давненько я не попадал в такие переплеты…
— Очередная мужицкая мудрость, — сказала Ольга. — Всю жизнь за печью не просидишь…
«Неповинный прислужник» с осторожной укоризной начал плести что-то, по его мнению, опровергающее примитивные умственные изыски туповатых земледельцев. Ольга не слушала. Она смотрела на спокойную воду и думала о том, что впервые в жизни убила человека, и не одного, а сразу нескольких. Нет, ведь тогда, ночью, она не ранила, а убила одного из разбойников… А впрочем, какая разница? И тогда, и теперь все было совершено ради спасения человеческой жизни, а убитые были отъявленными негодяями.
Значит, это может считаться добрым поступком? Да и то, что Татьяну она уберегла от притязаний ночных шалунов, тоже к злым делам не отнесешь. Выходит, не стоит вешать голову, не все еще потеряно?
В усадьбу она приехала в сравнительно хорошем расположении духа. И сразу отметила необычную суету: чересчур много дворни с тем предельно озабоченным видом, какой свойственен простолюдинам, выполняющим пустяковые поручения, мельтешило, маячило, трусцой перемещалось меж службами. В конюшне тоже наблюдалось необычное оживление. Ольга не стала задавать вопросов, молча передала Абрека конюху и направилась в дом: ей пришло на ум, что сумятица может объясняться и тем, что гости собрались восвояси. Чему оставалось только радоваться…
