— Вот так, — закончила она, чувствуя огромное облегчение. — Теперь, вполне может оказаться, вы мне не поверите…
— Это с какой такой стати? — живо возразила Бригадирша. — Эка невидаль! Дело совершенно житейское. Чего я только в жизни не навидалась, милая моя… Однажды в Париже — я тогда была, конечно, не нынешней дряхлой развалиной — принялся за мной ухаживать некий кавалер… Кавалер, доложу тебе, был не из последнего десятка — красив, остроумен, краснобай, каких мало, дважды дуэлировал из-за меня, серенады на испанский манер ночью под окнами пел… Я тогда, не в пример будь взято, согласно правилам восемнадцатого столетия была особою легкомысленной — и в конце концов пригласила кавалера в спаленку на философические беседы о смысле жизни и сути бытия, — она бледно улыбнулась, глядя куда-то в невозвратное прошлое. — Как сейчас помню: ночь лунная, в парке как раз зацвели каштаны, тишина и свежесть, я стою в том самом палевом платье с фламандскими кружевами, которое произвело несказанный фурор на балу у герцога Орлеанского, с рубиновым фермуаром на шее, жду пылких слов и умелых лобзаний… И представь себе, этот мошенник, вместо того чтобы наброситься на меня со всей куртуазностью, притискивает к стене и разевает рот… а там у него вместо зубов — натуральные клычищи, острые, как иглы, кривые, и ладит он вцепиться мне в глотку… Еле отбилась, хорошо еще, один добрый знакомый научил кое-чему полезному. Не кавалер это был вовсе, а упырь, жаждавший кровушки. Всякое бывало — восемнадцатое столетие, знаешь ли, было богатым на чертовщину. А ты хочешь, чтобы я тебе не верила… Отчего же не верить? Говорю тебе, дело житейское: ты теперь ведьма, вот и все. — Увидев невольное движение Ольги, старушка успокаивающе погладила ее по руке.
Всякое бывало — восемнадцатое столетие, знаешь ли, было богатым на чертовщину. А ты хочешь, чтобы я тебе не верила… Отчего же не верить? Говорю тебе, дело житейское: ты теперь ведьма, вот и все. — Увидев невольное движение Ольги, старушка успокаивающе погладила ее по руке. — Ну ладно, ладно, сболтнула не подумавши, не ведьма ты, а, пожалуй что, колдунья.
Ольга печально улыбнулась:
— Autan entre mordu d’un chien que d’une chienne… [10]
— Ну, это ты чересчур, — серьезно сказала Бригадирша. — Есть тут разница, есть. Ведьма — это что-то вовсе уж жуткое, а колдунья, если поразмыслить… ну, не такое уж и страшное. Ты же не виновата, что этот старый пройдоха именно тебе спихнул обузу с плеч…
— Вашими бы устами…
— Ну, не переживай. Жизненный опыт мне нашептывает, что с колдовством, душа моя, дело обстоит, как с кухонным ножиком — им с одинаковым успехом можно и хлебушка нарезать, и человека порешить до смерти. Не в ножике грех, а в руке, что его держит… Так что, душа моя, попробуй-ка ты пустить свое умение на добрые дела.
— Хорошо вам говорить… — сказала Ольга. — А я, откровенно скажу, и не представляю даже, что это за добрые дела. О чем ни подумаю, в первую очередь приходит на ум исключительно возможность творить тот или иной вред…
— Не помирай прежде смерти, — твердо сказала Бригадирша, очевидно, не отыскав в памяти французского изречения, подходившего к случаю. — Осмотришься, обязательно что-нибудь найдешь — ну вот хотя бы постарайся отогнать эту нечисть от Танюшки. Они ж не успокоятся… а к князю жаловаться не пойдешь… да и князя они могут в два счета оплести…
— Не представляю, что и делать…
Бригадирша взмахнула сухим кулачком:
— Молодежь пошла какая-то квелая… Зачем же руки опускать, сударыня? Возьми своих холопов в оборот, расспроси как следует, хозяйка ты им или кто? Быть не может, чтобы не нашлось средства… От любой нечисти есть средство, Оленька, даже от самого Сатаны. Ты же и не искала толком? Вот и возьмись. Или будешь смотреть, как они измываются над Танюшкой?
— Знала бы как — в гроб бы загнала… — сердито сказала Ольга.
Старушка усмехнулась, ее глаза смотрели жестко и молодо, словно на Ольгу уставился сам восемнадцатый век, причудливым образом совмещавший утонченнейшую галантность и жуткие злодейства.
— А на худой-то конец, голубушка… Мало ли травок? После которых душа вмиг отлетает туда, где ни печали тебе, ни воздыхания? Коли уж они такие твари, то и обращение с ними должно быть соответствующее. Мало ли случаев, когда за барским столом невезучему гостю попадался не тот грибочек? Повар, орясина, просмотрел… Все съели, как ни в чем не бывало, а бедолага один-единственный грянулся оземь, едва выйдя из-за стола… Помнишь, как у Несвицких тому титулярному советнику по оплошке повара в тарелку угодила поганка? Едва откачали. А время нынче грибное, на грибы и грешить будут… Что так смотришь, не одобряешь?
Ольга сказала медленно:
— Вы знаете, если не останется другого выхода… Нужно же как-то это прекращать… Но они, кто их знает, и почуять могут…
— А они почуяли, что это именно ты им огоньку подпустила?
— Уверена, что не доискались. Иначе, чует мое сердце, сразу нагрянули бы, кипя от негодования, отношения выяснять…
— Вот видишь? Если они сильнее твоих… холопьев, это ни о чем еще не говорит.
Иначе, чует мое сердце, сразу нагрянули бы, кипя от негодования, отношения выяснять…
— Вот видишь? Если они сильнее твоих… холопьев, это ни о чем еще не говорит. Тут, милая моя, обернуться может по-всякому. К сильному детинушке, у которого в зубах шпага, а в каждой руке по пистолету, может подкрасться сзади этакий плюгавый недомерок да ткнуть шилом точнехонько в сердце. И где он будет, твой сильный, на каком кладбище? Не бывает на этом свете такой уж неодолимой силы, чтобы с ней ничего не могли поделать все другие… — старушка помолчала, потом с видом принявшего решение человека сообщила чуть ли не торжествующе: — А ведь придумала! На худой конец… Если уж совсем ничего нельзя будет поделать, беги ко мне. Возьму пистолет — их в доме видимо-невидимо, даже у тебя имеется, — попрошу Ермилку-кузнеца сделать серебряную пулю, он у нас на все руки мастак — да грохну прямехонько в лоб чертову графу. Против серебряной пули, как мне объяснили еще в Париже, страшно вспомнить, сколько лет назад, ни одна нечисть не устоит. А со старухи какой спрос? Подумают, из ума выжила окончательно, сунут взятку губернским властям, да и замнут дело…
— Это уж вы чересчур, — сказала Ольга. — Это и впрямь какое-то восемнадцатое столетие получается…
— Ну и что? Неплохое было столетие, по совести говоря. Умели справляться со всякой мерзостью, не таскаясь по судам и не приваживая денежками юридических крючков. Мне бы только удержать в руке да попасть, куда следует…
— Оставьте, — сказала Ольга. — Уж до такого я постараюсь не допустить.
— Но если что, говори без церемоний. Ради такого дела я и пистолет взять готова…
— Не придется, — твердо сказала Ольга. — Непременно что-нибудь отыщу…
Она отправилась к себе, быстроты ради послала Дуняшку в конюшню распорядиться, чтобы заседлали Абрека, и принялась переодеваться в «гусарский» костюм. Успев надеть лишь сапоги и чикчиры [11] , почувствовала на себе чей-то жадный взгляд. Поскольку в спальне не было обычных людей, разве что искусно спрятавшихся, она не раздумывала долго. Торопливо надела рубашку и, не оборачиваясь, бросила через плечо:
