Двенадцать белых кружков, в которых следовало разместиться буквам или цифрам пароля, тоже согласно мерцали.
С такими условиями задачи мне сталкиваться до сих пор не приходилось. И я вовсе не был уверен в том, что попытка безопасного проникновения в шифр по силам моему маленькому мику. Тут наверняка требовалось устройство, куда более мощное. Да и над программой следовало, наверное, поработать очень основательно. На ходу сделать это было невозможно — да и не нужно, пожалуй: сейчас главным был вопрос моей собственной безопасности. Кристеллу же надо было просто сохранить. До лучших времен. Самым подходящим выходом, конечно, было бы — скачать текст в мик; но я был предупрежден о невозможности копирования. Был, правда, способ обойти этот запрет. Заключался он в том, что в память мика (или любого другого компьютера) переносился не записанный на кристелле текст, но вся ее молекулярная структура — включающая в себя, разумеется, и все сделанные на этом носителе записи. Но для такой операции нужно было серьезное стационарное оборудование, которого здесь у меня, конечно же, и быть не могло. Таким способом кристеллу можно было бы, не расшифровывая, даже размножить; ну, а тогда появилась бы и возможность расшифровки; во всяком случае, можно стало бы предпринимать попытки, не боясь безвозвратно утратить запись.
Однако все это было осуществимо только в будущем — том, в котором у меня будут безопасность и нужное снаряжение. Но сейчас, в автобусе, я не имел ни того, ни другого.
Пока что можно было лишь размышлять о том, в какую еще историю я вляпался.
Иными словами — не имела баба хлопот… Или, ещё точнее: мало ему того, что он негр, так он еще читает еврейскую газету!
На самом деле мне было не до древних анекдотов.
Люди, от которых я сейчас старался спастись, не были настолько наивными, чтобы сразу поверить, будто предмет их интереса сгорел.
Они просеют все через самое мелкое сито, и когда убедятся, что футлярчика с кристеллой и даже его остатков в несгораемом кейсе нет, — поймут, что записи исчезли вместе со сбежавшим человеком: со мною. И машина поиска закрутится уже всерьез.
Каков этот механизм, мне было неплохо известно. Казенный или частный, «О» или «Т»- оба они примерно одинаково мощны. Некоторое время можно от него скрываться. Залечь глубоко на дно. Лежать и не дышать. Нужно только найти самый глубокий омут. Но если это даже удастся, долгое залегание — то, чего я сейчас не могу себе позволить.
Потому, что надо выполнять работу, за которую мне уже заплатили; пусть и не все, недостаточно много. Может быть, я даже никогда не получу второй половины; как говорится — честь дороже.
И по другой причине. Если уж я оказался владельцем товара, имеющего немалую ценность (судя по тому, с каким рвением за ним погнались совсем разные люди), а следовательно, сулящего немалую прибыль, если его умело выставить на продажу, то вряд ли самым разумным будет долго держать его под спудом: секретная информация хороша, пока она свежа, в наши времена быстрых перемен она портится быстро и еще быстрее падает в цене. Мне же нужно взять за нее максимум возможного — чтобы уже после этого залечь, исчезнуть, раствориться по-настоящему далеко от этих мест и в достаточно комфортабельных условиях. Надолго, может быть, даже на всю остающуюся жизнь. Хотелось верить, что она будет продолжительной. Поменьше риска в будущем, внушал я себе. Достаточно я подставлял свою шкуру до сих пор.
Но попасть в руки преследователей — то была лишь первая опасность. Вторая же, по моему разумению, была ничуть не меньше.
Как уже говорилось, организации Спутников телохранителей чрезвычайно заботятся о своей репутации. И всякая неудача — а гибель охраняемого в твоем присутствии удачей никак не назовешь — вызывает немедленное и суровое расследование со стороны твоих же коллег. Что ты сделал, а вернее — чего ты не сделал, чтобы он уцелел?
Случайность? Случайностей для нас не должно существовать. Непреодолимая сила? Какая же? Против вас выступал десантный полк? Ах, одна машина и один стрелок — бa6a к тому же? Неубедительно. А может, все куда проще? Сколько тебе заплатили? Нет? А почему же тогда ты уцелел? Тебя пожалели? Младенец в материнской утробе, и тот тебе не поверит!
Вот такими будут разговоры, и после каждого из них ты станешь все более смахивать на верблюда и все меньше в тебе будет оставаться от человеческого облика. Кто-то впредь до выяснения перестанет подавать тебе руку, кто-то еще будет — и после беглого прикосновения бессознательно вытрет ладонь платком или просто о штаны. Допустим, мне ничего не докажут (я-то знаю, что ничего такого не было), но и я им ничего доказать не смогу. И через день-другой я просто исчезну. Ликвидируют свои — чтобы доказать всем заинтересованным, что они тут ни при чем и виновного наказывают самой полной мерой. И, кстати, еще и затем, чтобы, когда к ним обратятся (непременно!) те, кто сейчас ищет меня с кристеллой, — развести руками и, честно глядя в глаза, молвить: «Сами ищем, но пока о его местонахождении сказать ничего не можем. Как только узнаем — да, конечно же, сообщим сразу же! А что он — в чем-то замазался? Ах, сукин сын!» И такое случалось.
Так что рассчитывать на солидарность мне в этих обстоятельствах не приходилось. Лучше было вообще больше среди своих не возникать. Кстати, и вот еще почему: мне вовсе не хотелось, чтобы наши волкодавы (а они у нас из учших, потому что получают куда больше казенной ставки) копались в моей биографии. Могло ведь в ней оказаться что-то такое, что мне не хотелось обнародовать. У каждого есть право на свои маленькие секреты. Но в нынешних условиях было бы очень невыгодно рвать связи с серьезной организацией: как знать, ее содействие могло еще понадобиться при выполнении той работы, за которую я взялся.
У каждого есть право на свои маленькие секреты. Но в нынешних условиях было бы очень невыгодно рвать связи с серьезной организацией: как знать, ее содействие могло еще понадобиться при выполнении той работы, за которую я взялся.
Нет, никак не следует рисковать излишне… Чтобы не рисковать излишне (тут же просигналило подсознание), нужно сойти немедленно. На первой же остановке. А еще лучше — до нее. Потому что уже на этой остановке, похоже, в автобус войдут розыскники. И хотя есть немало способов благополучно проскользнуть, каждый из них связан с тем самым риском, которого мне сейчас хотелось избежать. Наверное, я, подчиняясь азарту, рискнул бы — не будь у меня в сумке футляра с записями. Раньше в подобных случаях я, сознательно или подсознательно, рассуждал так: в конце концов, что я могу потерять, кроме жизни, а так уж ли она дорога, чтобы трястись за нее? Но как только в твоем распоряжении оказываются какие-то ценности (необязательно материальные), сразу начинаешь воспринимать жизнь иначе. Нелепое создание человек, ничего не скажешь.
Итак, сойти, не дожидаясь остановки. Проще некуда — подойти к шоферу и сказать: притормози тут, друг, я слезу. Но это не годится: если даже я заставлю его — да и всех попутчиков тоже — сразу же забыть о соскочившем пассажире, там, на остановке, всех их в два счета заставят вспомнить. В команде найдется хоть один, обладающий теми же способностями, что и я; ну, пусть и в меньшей мере — но тут и не надо быть семи пядей во лбу. И сразу станет ясно, в каком районе следует искать ускользнувшего. Нет, затормозить водила должен по своей инициативе. И заняться чем-то, что заставит его не заметить, что один из ездоков покинет его средство передвижения.
