Моя соперница выглядела как заправский пират из детских сериалов про Бармалея: черная повязка через левый глаз, кожаная безрукавка поверх драной тельняшки… Для пущей экзотики в трамвайной кабине она пригородила корабельный штурвал и теперь хрипло орала: «Право руля! Брасопь концы! На абордаж!» А через стадионный громкоговоритель, прикрученный к крыше Черного трамвая, неслись циничные песни:
Вот тронулся поезд, поехала крыша,
Кондуктор, не жми на тормоза!
А если кто вякнет, чтоб ехал потише,
Тому посмеемся мы в глаза!
Вот тронулась крыша, не ждите нас скоро,
Ни мама, ни дети, ни страна!
Пройдет контролер — мы убьем контролера,
Поскольку мы злобная шпана!
Кондуктор — ты жмурик, готовь покрывало ?
Поездил ты, братик, и адью!
А чтобы вам всем показалось немало,
Я это не раз еще спою!
После исполнения этой жуткой песенки в глухих районах конечных станций были найдены несколько трупов кондукторов и контролеров?общественниц, зверски задушенных собственными красными нарукавными повязками. Мы — я и Авдей — понимали, что за Наташиным Черным трамваем стоит не просто личная месть нам, ее соперникам, но сплоченная организация, поставившая своею целью лишить город мира и спокойствия.
Несколько раз в окна нашего дома?трамвая влетали листовки с надписями типа: «Вика, ты проиграла! Отдай мне жизнь Авдея, а то хуже будет!» или «Черные звезды гласят: ваши дети вырастут дегенератами и децлами. Оставьте свою магию, пока не поздно!»
Кульминацией моего сна стало то, как Черный трамвай, переполненный вооруженными до зубов революционными матросами, ненасытными кровососами и прочими моральными отбросами, лихо подкатил к белоколонному дворцу нашей городской мэрии и произвел по нему залп из всех орудий, включая брандспойт. Мэр города бежал, переодевшись в платье собственной секретарши, а обстрелянная и деморализованная мэрия сдалась Наташе и ее черным полкам без боя. Следом были захвачены почта, телеграф, телефон и единственное городское Интернет?кафе.
После этого в городе началась анархия, эпидемия простатита и девальвация доллара. Единственным оплотом прежней цивилизации и власти оставался наш скромный трамвай. Нам пришлось перейти на положение партизан, скрываться от карательных отрядов Железной Натальи (так теперь звали ведьму в народе), а иногда предпринимать боевые действия вроде спуска под откос вражеских составов.
Трудно даже поверить, сколько событий может поместиться в одном обычном сне! Мы воевали, причем часто путем отключения энергоснабжения отдельных трамвайных линий противника. А потом… Потом я как?то вдруг оказалась в плену.
И стою я, значит, в одной изорванной ночной сорочке, да еще и босиком, перед вальяжно рассевшейся в кресле Наташкой. А она, продажная тварь, вырядилась в черный кожаный френч, хромовые галифе и сапоги на длинной шпильке. Эффектно, конечно, но при каждом ее жесте амуниция скрипит, как старая кровать под ошалевшей от секса парочкой. Ведьма курит дамскую сигару с длиннющим мундштуком, пускает дым мне в лицо… Вот понимаю вроде бы, что сон, а все равно обидно и противно!
Трамвайчик мог тебя спасти,
Но взорван был трамвайчик…
И ты сама себя спроси:
А был ли мальчик?
— Хорошо поешь, можешь даже в подземных переходах стоять с гармошкой: много денег накидают, — оцениваю я.
— Давай?давай, дерзи… А ведь и впрямь покатилась под откос твоя судьба, — насмешливо говорит Наташа и тут же меняет тон: — Говори, тварь, где вы спрятали свою Силу?! Эта Сила нам покоя не дает, но мы ее найдем и обезвредим!
— Не найти вам ничего, — не хуже Мальчиша?Кибальчиша гордо подымаю я голову. — И признаний никаких ты от меня не добьешься!
Она хватает валявшийся возле кресла армейский стэк и хлещет меня по лицу:
— Говори, тварь, как тебе удалось одолеть меня! Ты же не должна была победить! За мной стояли армии, сотни обученных черных спецназовцев, которые привели бы к вечному воцарению…
Наташа испуганно отбрасывает стэк и ладонью сама себе зажимает рот. Но я смеюсь:
— Кого, Огненного Змея? Он тебя же первую и сожжет в воспитательных целях, потому что никакая ты, Наташа, не ведьма.
— Нет! Я ведьма! А Огненный Змей будет рабом у той, которой я служу и которая дала мне великую колдовскую силу!
— Твоя сила — не колдовская, я поняла это, когда мы сражались… У тебя нет ничего своего, природного, даже простенький сглаз ты навести не сумеешь без помощи своих крутых господ! Ты — только носитель чужого…
— Нет!
Как странно: она избивает меня во сне, а я все равно чувствую боль.
— Кому ты подрядилась служить, Наташа? — шепчу я разбитыми в кровь губами. — То, что вы затеваете, противоречит всем уставам Ремесла ведьмы. Ведьма — это чистые руки, спокойное сердце, мудрая голова. Вы порочите ведьмовство!
— Что ты там бормочешь о нарушении кодексов, прав и свобод? — она наклоняется ко мне, в руках ее раскаленный паяльник. — Очень, очень скоро права и законы устанавливать будем мы. И ты поймешь, что ведьма — это распутство и жестокость! Если, правда, останешься в живых…
И она погружает раскаленное добела жало паяльника прямо мне в сердце.
— Тебе все равно не победить! — кричу я, уже понимая, что умерла от непереносимой боли…
…Уже осознала, что проснулась. Вся в холодном ноту. Села на постели, хватаясь за сердце. Боль. Она осталась! Может, у меня уже инфаркт, а я и не в курсе?
Я осматривала стены собственной спальни так, как будто видела их в первый раз. Что ж, если вам когда?нибудь приходилось во сне быть расстрелянным, повешенным, однажды укушенным, вы бы наверняка после пробуждения оглядывали родимую комнату таким же ошалело?затравленным взглядом. Так. Вроде все на месте. Шторы неплотно задернуты, и сквозь них виден день с ярко?синим небом и переплетением цветущих яблоневых ветвей на фоне этого неба. Все правильно. Как раз напротив окна моей спальни растет высоченная яблоня, которую никто из жильцов дома даже и не пытается спилить: по весне она своим цветом умягчает самое черствое сердце…
Дверь в спальню отворилась, вошла мама.
..
Дверь в спальню отворилась, вошла мама. Никогда еще не видела ее такой встревоженной и озабоченной.
— Проснулась, Вика? — похоже, ее встревожен?ность и озабоченность касались в данный момент не налоговых сборов, а моего здоровья. Эт?то крут?то.
— Я долго спала?
Святая Вальпурга, я не узнаю свой голос! Его будто через соковыжималку пропустили! Дядюшка Фрейд, скажи мне, бедной, у меня был только сон или как?!
— Почти двое суток. Мы с Калистратом Иосифовичем решили, что долгий сон тебе пойдет только на пользу.
— С кем решили?
— А вот вопросы ты задавать потом будешь… Сейчас наша бедная, усталая, измученная Викочка будет кушать и восстанавливать свои силы! — Эту тираду произнес не кто иной, как Баронет, элегантно подкатывая к моей постели сервировочный столик. У меня просто не было сил удивляться ни Баронету, ни свежим тостам с апельсиновым джемом… Горячей гурьевской каше с кусочками персиков, огромной чашке взбитых сливок и — венцу творения — ветке цветущей яблони, живописно поставленной в керамическую вазу.
Я было хотела приняться за сливки сама, но мама, повязав вокруг моей шеи салфетку, безапелляционным тоном заявила:
