Это только в городах оскопленная земля не имеет больше животворной силы и делится на кварталы и дома; редко в этих домах заведется привидение, а как заведется — так горожане сразу зовут монаха его выгонять. Это в городах живут упыри, а в селах живут предки, неотчуждаемая, как дом и сад, собственность. Редкого духа гонят, ибо редкого духа нельзя приспособить в домашнем хозяйстве.
И с чиновником то же: как самого злого духа, чиновника лучше задобрить, чем прогнать.
Да и разве много этим двоим надо?
Предку в поле нужен первый сноп с урожая, в лесу — передняя левая лапка с первого пойманном зверька, в доме — первая ложка из котла. Предки воздают сторицей, вращая гигантские водяные колеса под землей, пропихивая каждое семя ростком, разукрашивая крылья бабочек по весне и неустанно подавая в небесную управу ходатайства за живущих.
Чиновники берут больше, делают меньше. Но когда небесная управа привередничает, и они пригождаются: чрево государственных амбаров распахивается и изрыгает забранное. Правда, земля дает больше, чем посеяно, а амбары — меньше, чем ссыпано: но ведь никто в деревне и не сравнивает силу земли с силой государства.
Но человек — жаден и нехорош. Расчистив делянку в лесу, он не делится ею с общиной, а несет чиновнику взятку, чтоб тот не замечал расчистку. А тот, кто лепит посуду лучше других, уже воображает, что этого достаточно, чтоб не ходить в поле, и тоже дает взятку, чтоб его прописали больным или стариком. И тот, у кого лишняя посуда, норовит уйти от общины и чиновника в город; а тот, у кого лишняя расчистка, норовит в городе же обменять лишнее зерно на хорошую посуду.
Развращается народ, развращается и чиновник: и делит излишки не между всеми, а между собой и владельцем излишков. А разохотившись, он и с бедняка не прочь содрать за инвентарь, за семенную ссуду, за то, чтоб вовремя пустить воду на поля: а это уже все равно как если бы предки требовали деньги за то, чтоб прорасти колосьями.
Тогда один крестьянин берет себе в приемные сыновья богача и уходит в город; но хорошо помнит, что богач задолжал ему землю, а государство — еду; а другой остается в деревне батраком, и хорошо знает, что старая земля украдена у него, а новые расчистки — у всей общины.
Тогда?то третий крестьянин начинает идти в гору, и растет на земле чудо новое: ни живой, ни мертвый; ни священник, ни чиновник, ни крестьянин, — одно слово — богатый.
Как дух умеет прибавлять к нажитому ниоткуда, и как чиновник, умеет обирать. Но те двое — свои, а этот — чужой. Как землю свою он выгораживает от общинной, так и сам он — отрезанный ломоть; и как мула не признают родители, так не признают богача ни чиновник, ни крестьянин.
И когда чиновники не отдают приказания, а берут взятки, — тогда крестьяне начинают слушаться не чиновников, а бродяг и нищих монахов.
Тогда деревни ночью не спят, а подражают городу и веселятся.
И когда чиновники не отдают приказания, а берут взятки, — тогда крестьяне начинают слушаться не чиновников, а бродяг и нищих монахов.
Тогда деревни ночью не спят, а подражают городу и веселятся. Раскладывают костры из докладов и ведомостей, жгут, как соломенные чучела, деревенские управы; и несет из деревни жареным мясом, а в каналах купают чиновников и богачей; приходит время, когда покойников не хоронят, а живых вешают на крюках, как откормленных боровов; тогда наступает праздник?самоделка; подражая дням Ира, меняются местами угнетатели и угнетенные, и вместо плодов на деревьях висят человечьи головы; подражая празднику Сева, людей зарывают, как зерна, в землю и думают, что от этого возрастет урожай…
А когда праздник?самоделка кончается, мир расцветает, по молодевший и обновленный. Чиновники появляются вновь, а богачи пропадают. Ведь чиновники — живая плоть государства, а богачи происходят от омертвления живой плоти. И в государстве юном и обновленном мертвой ткани нет… Нан ехал мимо ночных деревень, заснувших перед встречей с Иром: какова?то она будет в этом году?
Что будет, если кто?то скажет: смотри, я сын Ира, господь со мной, и я именем Ира повелеваю истребить всю чиновную и богатую нечисть, всех упырей, сосущих кровь Веи? Что будет, если кто?то скажет: смотрите, Ир ушел из Харайна в лагерь горцев, и ваш долг — помочь князю?освободителю отомстить продажным гадам?
Что будет, если богачи отнимут у народа его единственную, чтимую за неподкупность игрушку, потому что хотят, чтобы богатство перестало быть государственным преступлением и приносило бы выгоды всем, а не только заботы владельцу?
«Зря я оставил записку Шавашу, — внезапно подумал Нан. — Он и так задает себе лишние вопросы…»
У леса Парчовых Вязов Нан остановил коня и прислушался. Ага — опять нехорошим голосом пискнула кудлатая сойка, — подлый ночной вор, осужденный по приговору древнего чиновника к беспокойному бодрствованию. Да, что там говорить, в старину чиновники были куда могущественнее…
Придорожные кусты раздвинулись, и из них на дорогу бесшумно выбрались четверо в остроконечных шапках ветхов. Лошадь приветливо заржала, когда один из подошедших потрепал ее по морде.
— Меня послал наместник Вашхог. У меня срочные вести лично для князя, — важно сказал Нан.
Кто?то из подошедших протянул ему руку, чтоб помочь спешиться, и произнес приветствие на неважном вейском.
Нан выпростал ногу из стремени, и тут человек, протянувший руку, резко дернул лошадь за узду. Та взбрыкнула, Нан полетел кувырком на землю, и кто?то, наваливаясь и сопя в ухо, стал скручивать руки за спиной. На мгновенье выпроставшись из?под ветха, Нан перекатился на спину и увидел снизу вверх у кустов давешнего перевозчика. Перевозчик кивал головой и творил знак оберега от инспектора?колдуна, и тут же, от хорошо отмеренного удара дубинкой, Нан потерял сознание.
5
Шаваш подгадал вернуться из военного лагеря в Харайн на рассвете, чтоб город мог насладиться зрелищем наказанного порока.
В повозку с арестованными летел тухлый овощ, толпа истекала криком, и охранники, выскочив вперед и тряся погремушками, орали уже, распялив глотки: «Расступись!»
Шаваш настороженно вертел головой.
Он внезапно вспомнил Иров день, и, сообразив, что его агенты не единственные тайно вооруженные члены этой гигантской тысяченожки, с беспокойством прислушивался к народному гласу. Славили мудрого чиновника из столицы, и щедрого господина Айцара, и справедливом аравана провинции. А меж тем Шаваш точно знал, что араван весь вчерашний день, как ни в чем не бывало, занимался в своей управе мелкими жалобами и политической астрологией, и людей его рядом с Шавашем не было, а был рядом господин Митак.
Нан искоса взглянул на управляющего Айцара.
Нан искоса взглянул на управляющего Айцара. Ума господину Митаку боги, может, отвесили с избытком, но нервы никуда не годились. Инженер ехал весь желтый, не замечая народного гласа и страдая о чем?то своем: нетрудно было и догадаться, о чем.
Митак подпрыгивал в седле, вспоминал подробности ночных арестов с омерзением и думал о том, что едущий рядом человек имеет все основания так же хладнокровно распорядиться и его жизнью.
Инженер Айцара по?прежнему в свободное время занимался подлинной наукой, изучая универсальные соответствия природы и распутывая тонкие нити, которыми связан мир, являющийся знаком, со своим означаемым, не являющимся миром… Но мантика и алхимия требовали не только острого разума, но и чистой души, а душа поганилась все больше и больше…
