Низенький, проворный господин Митак, управляющий Айцара, то и дело покрикивал на работников, — со смаком, с воплем, — а потом бегом возвращался к гостям и вежливым голосом разъяснял работу механизмов, — не так, чтобы столичный инспектор понял, а так, чтобы поразился. Еще Митак сетовал на непроходимую тупость государственных чиновников, препятствующих нововведениям.
Нан слушал внимательно.
Нану уже доложили историю Митака. Масляный пресс он придумал еще лет двадцать назад. Государству он его даже и не предлагал, так как цеха, заботясь о трудоустройстве, запрещали новшества, сокращающие рабочие места. Став продовольственным инспектором в Тишском уезде, Митак уломал деревенских общинников поставить пресс в складчину, для собственного употребления. Идея заключалась в том, что все приносят сырье с личных полей и потом забирают масло пропорционально внесенному. Поначалу все шло неплохо, но потом с прессом стали твориться всякие неожиданности: то засорится, то сломается, то грязи в него напихают. Масло пошло из него дрянное какое?то, известно — общинное — не свое. Нашлись завистники. На Митака подали жалобу, что он нарушает государственную монополию, приучает народ к праздности и собирает с крестьян незаконные налоги. Обвинения были не лишены основания: крестьяне стали тратить меньше времени на обработку масла, но сеять?то больше они не стали, — ведь масло им было нужно лишь для себя. Крестьяне честили Митака за то, что из?под пресса идет скверное масло, Митак кричал, что они сами суют в общий котел всякую гадость, вышестоящее начальство точило на сельского чиновника зуб из?за хлопотной страсти к новшествам. Кончилось все это разоренным прессом, скверной дракой и судебным приговором. Самое поразительное, что вытаскивали Митака из тюрьмы двое: господин Айцар и господин Нишен, нынче — правая рука аравана Нарая.
Господин Митак показал Нану прозрачный стаканчик?ареометр, — тоже его изобретение, прибор, следящий за качеством масла.
— Вы знаете, — спросил он, — что мне сказали в Масляном Ведомстве, когда я его изобрел? Мне сказали, что никому не нужно знать, насколько разбавлено казенное масло! Неужели в управах не видят, что совершают самоубийство?
— А что, — спросил Нан, слегка осклабясь, — часто вы навещаете господина Нишена?
— Нишен — прекрасный математик, — ответил Митак, — и в Харайне не так много математиков, чтобы не общаться с ними из?за чиновничьих склок.
Ага. Вот оно как. Прекрасный математик, — хорошее объяснение. Только вот какая такая математика заставила инженера Митака, в его заляпанном маслом рабочем кафтане, безуспешно пытаться разъяснить своей пресс деревенской общине, и бегать — семь лет бегать, — от гонявшегося за ним Айцара?
— Мне масло, — провел Айцар по лоснящемуся боку пресса, — обходится в двадцать три раза дешевле, чем крестьянину, и в шесть раз дешевле, чем государство. Это сейчас, а через полтора месяца закончим пресс в три раза мощнее. В три раза! Нельзя родить ребенка, который будет в три раза сильнее прочих. А машины — их можно сделать и в три раза сильнее, и в двадцать, и в сто, — нет предела их силе!
— Для того, чтобы не было предела их силе, — сказал Нан, — нужно, чтобы не было предела богатству их владельца.
— Так и будет, господин Нан. За нами будущее.
Ссылка на будущее заставила Нана вздрогнуть. Это была не вейская манера рассуждения. Люди империи никогда не ссылались на будущее.
— Вы необыкновенный человек, господин Айцар. Люди образованные обычно приводят в пример не будущее, а прошлое: араван Нарай, например.
— У господина аравана плохое пищеварение, — усмехнулся Айцар, — и он весь свет рад посадить на диету. Ему кажется, что мир — это стол, где еды хватит на всех, если никто не съест лишней порции.
— А вы как думаете?
Айцар махнул рукой на пресс.
— Даже если мир — это стол, то богач — это повар, который готовит на сто человек, а не обжора, который съедает сто порций, как то кажется господину аравану.
Утреннее солнце добралось сквозь прорезь в крыше до крутого бока пресса, заплясало на суставах и загнетках, скользнуло в завиток бесконечного винта, выставившего наружу изогнутый язык.
Цилиндр, изукрашенный зелеными крестами и солнечными бликами, дрогнул и пошел вниз, под ним весело и страшно зачавкало, рабочие, стараясь на хозяйских глазах, с хрустом всаживали лопаты в темное чрево кунжутной кучи. Знаменитый харайнский кунжут посыпался в лотки, как сыплются на севере души нерожденных детей в небесные каналы, щедро и без расписки.
— Машины так же способны к деторождению, как земля, — сказал Айцар. — В них — та же божественная сила. Святотатство — думать, будто есть в мире что?то, этой силе непричастное. С тех пор, как государь Уннушик научил людей копать каналы и сеять рис, каждый урожай преумножает почву, а не отнимает от нее. Так и от всего сделанного и проданного мир не оскудевает, а богатеет. И сделка между покупателем и продавцом не менее таинственна, чем между крестьянином и землей. Оба выигрывают, потому что оба получают больше, чем отдают. Это невозможно объяснить на пальцах. Это божья сила — преумножать, преумножая, и только те, кто отмечены ею, создают любое дело…
Нан оглянулся на Митака. Инженер слушал, прислонившись к шероховатой выбеленной стене, и на его лице было странное выражение человека, который сегодня чем?то был страшно расстроен.
Наном? Тем, что хозяин в припадке хвастовства привел сюда чиновника?
А ведь не далее, как в сотне шагов отсюда, по прямой, ночью ошвартовались варварские лодки. Что Айцару покупать у горцев в походе, кроме воинской силы? Не шаманские же погремушки или сушеное мясо?
Митак потянул хозяина за рукав. Господин Айцар, извинившись, оставил гостя.
Нан неторопливо отправился в глубину навеса, туда, где у кучи выжимок суетились люди. У одного инспектор справился об условиях работы, у третьего — об оплате, выслушал, кивнул головой. Третий поденщик на громкий вопрос Нана ответил тихо и не глядя, что они всю ночь разгружали баржи. В баржах были рис, пшеница и кунжут.
— Полагаю, что грузили товар горцы, уж больно неумело и нерачительно все свалено.
— А солдат в баржах не было?
— Нет. Только зерно, и сегодня ночью опять привезут.
Это был человек Нана, которому вчера предложил работу айцаров приказчик.
Нан рассеянно кивнул и зашагал навстречу входящему под навес богачу. Повар, как же!
После этого гость с хозяином покинули цех и начали неторопливую прогулку по берегу канала, засаженного, чтобы земля зря не пропадала, великолепными ореховыми деревьями.
— Господин первый министр недоволен вашим племянником, — медленно проговорил Нан, любуясь одинокой уткой, плававшей кругами вокруг куска тины.
— Разделяю чувства господина Ишнайи, — усмехнулся Айцар, — я тоже не люблю убыточных предприятий.
Нан кивнул. Отношения между дядей и племянником за последний год изрядно испортились. Интересно, что этому причиной: разваленное хозяйство провинции или безрассудная жалоба наместника императора, копию которой вчера с изумлением прочел Нан? Наместник категорически требовал не забирать общинников на барщину в столицу, писал о неизбежной гибели урожая и о заиленных каналах. Отчаяние посредственного администратора придавало всей жалобе какой?то наглый тон. И Нан понял: изо всех безрассудств наместника это рассердило его покровителей больше прочих.
