— У меня алиби, — взвизгнул Роджерс.
— Какое?
— За мной следил Барнс! Все время, пока меня не было, за мной следил Барнс!
— А что вы делали ночью в саду?
— Я встречался с Айцаром. У торца крытой дороги. Мы говорили…. — Роджерс поперхнулся.
— О заговоре, — докончил Нан.
— Хорошо. О заговоре против вашей поганой империи. Неужели вы думаете, что, если бы у судьи были документы, заговор изобличающие, Айцар бы мне этого не сказал? Я проводил Айцара до самого его дома, а когда повернулся, чтобы идти, увидел в кустах Барнса.
— А потом? Это ведь было еще до похищения Ира?
Роджерс осклабился.
— А потом я решил преподать этому шпиону урок. Я вернулся в келью, взял удочки и пошел в Заводь Белых Зерен. Туда и днем?то нелегко дойти, если не знаешь тропинку наизусть. Этот социалист, — смачно сказал Роджерс, — два раза провалился по горло. А потом сох у азалий под луной и думал, что мне его не видно.
Нан убрал меч.
Роджерс торопливо поднялся с пола, поправил растрепавшийся плащ и с чувством произнес:
— И из?за этой марксисткой шельмы я вот время землетрясения был не у приборов, а у озера!
— А сам Айцар? — нервно спросил Нан. — Вы заставили его забыть, что можно и что нельзя. Разве не мог он сам обратиться к Иру?
— Я встретил Айцара на пороге гостевого дома и там же, через два часа, его и оставил. Мне надо было с ним переговорить, и вовсе не надо было, чтоб он без присмотра бродил по монастырю.
Нан молчал, рассеянно крутя в руках девятиглазую бронзовую черепашку Шушу. Все ее девять водянистых гранатовых глазок поочередно выражали ему сострадание. Забавно. Значит, либерал и социалист с самого начала могли обеспечить друг другу алиби. Предпочли, однако, поступить по принципу: «Пусть во мне торчит иголка, а в нем — шило».
В правильной надежде, что столичный инспектор разузнает о противнике что?то излишне гнусное. Интересно, а если бы Барнс провалился не по шею, а глубже — стал бы Роджерс его вытаскивать? Остаются Ллевелин и Меллерт. Что делали эти двое, пока Роджерс выманивал «гнусного марксиста» подальше от часовни.
— У вас есть еще вопросы, господин инспектор? — с расстановкой произнес Роджерс.
— Может быть, еще будут. Во всяком случае вы понимаете, что совершили преступление?
— Какое же?
— Замышляли бунт.
— Однако! И по каким законам вы собираетесь меня судить? По законам Веи я не подлежу суду, а по законам Земли я не совершил преступления, господин столичный инспектор…
Келли запер Роджерса в монастырском погребе и выразил только одно сожаление: что проклятого заговорщика нельзя переслать на Землю электронной почтой. После этого они устроили великий шмон в комнате Роджерса и наконец нашли связку бумаг, отданных Айцаром на храненье желтому монаху. Это были договоры, писанные по известной формуле: «пусть мои люди станут твоими людьми». Еще одна бумага, с сорока подписями, обещала Айцару полную помощь в изустно оговоренном предприятии, при условии, что в Большой Иров День сын Ира прилюдно наденет Айцару свое ожерелье из вишневых косточек.
Келли и Нан заспорили, кому владеть бумагами, и в конце концов чиновник забрал их с собой.
Келли проводил Нана сквозь череду завешенных залов. Широкие проушины дверей выглядели, как крысиные норки в стенах метровой толщины. Согласно тысячелетним канонам, красота здания впрямую зависела от веса камня, пошедшего на его сооружение, и всякому символу отъединенности полагалось иметь двухметровую ширину.
У крысиных норок сидели мраморные коты, обвив хвостами лапки и насторожив уши. Они стерегли, как и века назад, иной мир монастыря, и фотоэлементы придали их глазам новую зоркость.
— А что вы будете делать с показаниями Снета? — спросил Келли.
Нан, улыбаясь, смотрел на дивную вязь стеблей и линий, покрывавшую колонны фасада. Стебли складывались в картины, линии — в буквы; поддакивая друг другу, они называли мир видимостью и уверяли, что в их переплетениях именем Ира запечатлено все бывшее и будущее. Нан глядел на упорядоченное безумие узоров и думал о том, что разрушило планы Роджерса: все могущество случайности или всемогущество Ира?
На вопрос Келли он махнул рукой и пробормотал что?то со всем невнятное: мол, беспокоиться о безопасности монастыря не стоит. Снет — такой человек, брось его в воду — вода протухнет…
— А если бы, — спросил Келли, — на месте Роджерса был сторонник аравана? Устояли б вы от искушения подать доклад о гнусных замыслах любителей социальной справедливости, даже если б для вящей убедительности пришлось запутать в это дело желтого монаха?
Искусные сплетения стеблей и букв взбирались кверху и завораживали душу уверением, что на свете нет ничего нового. Красота линий ручалась за убедительность слов, и красоту нельзя было упечь за лжесвидетельство… Нан отвел глаза от колонн. Вопрос Келли ему ужасно не понравился.
— А я еще не теряю надежды это сделать, — мягко ответил Нан. — Араван Нарай — потомственный чиновник. Он не хочет быть пешкой в руках предпринимателей, как здешний наместник. Притом он достаточно начитан, чтоб знать, как внезапно и страшно кончаются времена корыстолюбцев. Стать во главе бунтовщиков — возможно, неплохой способ спастись, а быть сыном Ира — вероятно единственный способ остаться во главе бунтовщиков…
Келли тихонько засмеялся.
— Так в чем же все?таки чиновник девятого ранга обвиняет аравана Нарая, — в бескорыстном стремлении к справедливости или корыстолюбивой жажде власти?
Собеседники пересекали широкий монастырский двор.
Он вновь был чисто выметен и ухожен, вытоптанные клумбы усажены новыми цветами, поломанные кусты инча были подрезаны и лишь сильнее от этого пахли.
— Роджерс отлучался с богослужения, чтоб побеседовать с Айцаром, а вот почему не было Меллерта? — спросил Нан, не ответив Келли.
Келли насупился.
— Вам же уже рассказывали о его взглядах. Разве может живой Бог спуститься туда, где правит Бог мертвый? Разве может Бог стать человеком в мире, где Богом стала вещь? Абсолютная автономия духа — вот залог всех будущих автономий, от автономии личности до автономии провинции. Джозеф Меллерт и не собирается молиться дьяволу.
— А — воспользоваться им? Разве не случалось отцам?пустынникам летать на укрощенном дьяволе к заутрене в Иерусалим?
— Представьте себе, Дэвид, — несколько саркастически произнес Келли, — я сам об этом задумывался. Только это уж моя забота.
Они уже стояли под самой стеной. Быстро смеркалось и столь же быстро спадала жара. Нан прислонился к стене спиной: толстенький, заплывший жирком сырцовый кирпич был теплее воздуха.
— Вам не очень хочется, чтобы я совал нос в дела монастыря и расспрашивал монахов, — сказал он.
— Ваша наблюдательность делает вам честь, Дэвид.
— Но почему?
— Потому что чиновники не пропадают в желтых монастырях подолгу. Это раз. Потому что вы выясните меньше моего, — два, а нервы вам истреплют вконец — это три. Ученые здесь едины только в одном — они чиновников не любят, а вейских особенно.
Я не хочу давать им повод объединиться в травле общего врага — землянина, который ведет себя, как вейский чиновник. Вас станут спрашивать, как это можно сделать такую блестящую карьеру к тридцати четырем годам, сколько взяток вы брали и сколько давали, скольких посадили за ведовство и скольких выпустили по блату, и вообще по тем или иным причинам станут ругать Вею. И если вы не выдержите и заявите, что, мол, всякий балбес, провалившийся на экзамене, ссылается на коррупцию, а меж тем половина высших чинов империи — из самых низов…
