И наместнику и аравану еще хорошо, — все знают, что они ненавидят друг друга. А как быть тем чиновникам, которые в обычное время ходят и к аравану, и к наместнику, «играют в сто полей на двух сторонах?» Ой как несладко приходится таким чиновникам…
За это?то, а не за безобидный карнавал, Иров день не любят местные власти и высоко чтит столица.
— Так о чем же говорили в монастыре? — голос инспектора приобрел неприятную твердость.
Господин Бахадн понурился. Все равно инспектора ждала в управе целая куча доносов, каждый из них по отдельности был враньем, но все в целом… Вот и выбирай — все рассказывать — подвести наместника, врать — себя же обозначить лгуном.
А разговоры были как разговоры, разве что господин Арвадар ни с того ни с сего сказал, что Ичаново место стоило Ичану восемь тысяч, хотя всем было известно, что Ичан заплатил не больше трех, — пока не пришли слухи о бунте. Тут?то наместник воскликнул, что проклятая чернь требует того же, что араван Нарай и что, мол, это его рук дело. «Рыба, — сказал, — гниет с головы, а провинция бунтует с начальства».
Араван Нарай возмутился и ответил, что причина бунта не в неподкупности Нарая, а в преступлениях самого наместника. Что же до смутьянов, то вчера городской судья по его личному приказу арестовал всех заговорщиков, и завтра народ успокоится.
— Не врите! — закричал пьяный наместник, — когда я две недели назад отправился в поход на ветхов, в городе было спокойно, а мои агенты знали имена всех смутьянов! Вы вовсе не стремились к восстановлению спокойствия! Одной рукой вы отдали приказ об арестах, а другой предупредили Кархтара! И сделано это было затем, чтобы спровоцировать народ на бунт! Между прочим, городской судья подтвердит, что на допросах бунтовщики цитировали строки из ваших сочинений!
— Народ не настолько испорчен, — возразил, улыбаясь, араван Нарай, — чтобы бунтовать из?за ареста десятка негодяев.
Народ возмущен другим — тем, что напавшие на наши деревни горцы стоят, как друзья наместника, в половине дневного перехода от города, а в столицу вместо их голов для отчета о победе отправлены головы вейских крестьян. Это те деревни, которые подавали на вас жалобы, Вашхог! И я могу это доказать!
Обвинения аравана были ужасны, свита оцепенела. Наместник было побледнел, но вдруг засмеялся и махнул рукой.
Иров день! Такими словами обмениваются не с собеседниками, а с соучастниками, но Ир делает людей — хуже пьяных. Притом начальство менее сдержанно, чем простолюдины, — сидит всю жизнь в управе и слушает «да?да» и «лечу исполнить». И вдруг перед тобой главный враг твоей жизни!
— А почему, — спросил инспектор, — араван и наместник остались в монастыре ночевать?
— Ах, господин инспектор, — ехать до монастыря три часа, дорога идет в камышах и болотах, место пустынное, уже ночь. Свита господина наместника забоялась бунтовщиков и отказалась возвращаться ночью в город. Араван спросил, уж не боится ли он народа, а наместник ответил, что бунтовщиков он не боится, а боится, что его по дороге убьют люди аравана, да и свалят все на бунтовщиков. Вот и остались ночевать…
Паланкин меж тем прибыл к каменному трехэтажному зданию городской судебной управы.
— Разбойники Харайна, однако, смелы, — заметил Нан, покидая паланкин, — сколько их?
— Все отчеты представляются в столицу. Испорченность нынешних нравов…
Нан грубо оборвал судейского секретаря.
— Мне не обязательно отправляться в Харайн, чтобы прочесть посланные в столицу отчеты или услышать про испорченность нравов. Сколько по всей провинции крупных разбойничьих шаек?
Бахадн потупился. Количество разбойников в докладах занижалось по той же причине, по которой не трогали бродячих проповедников. Трудно изловить каждого, кто ругает чиновников, но легко устроить разнос ретивому служаке, искореняющему неопасную крамолу с опасным усердием.
— Не менее полутора тысяч человек, — наконец сказал Бахадн. — Около города Харайна — почти никого, ближе к западным предгорьям — десяток крупных шаек. На горе Лазоревой есть стан Ханалая — не менее тысячи человек. Правительственные войска ничего не могут с ним сделать. Ханалай побеждает даже горцев. Сам Ханалай — клейменый убийца, величает себя защитником справедливости…
— А как вы считаете, почему так много разбойников? — перебил инспектор. — Про испорченность нравов можно опустить.
— Араван Нарай — скверный правитель.
— Вот как, — поднял брови Нан, — а в столице ходят легенды о неподкупности Нарая…
— Из неподкупности каши не сваришь и людей не накормишь, — с неожиданной горечью сказал Бахадн. — Араван три года назад чуть столицу не разорил своей неподкупностью, а Харайн ему на один укус…
Паланкин наконец остановился перед судебной управой. Двойная крыша трехэтажной управы сверкала на солнце, с карнизов свешивался каменный виноград, и наверху широкой лестницы четырехростый мраморный Иршахчан раздирал пасть трехрогому змею Уннушику. Сорванные одежды государя струились по ветру, обнаженные плечи застыли в чудовищном напряжении. Пятьсот лет назад грубый реалист Иннин ваял небесного государя с кулачного бойца: и лишь голова мангусты на плечах бога напоминала своими застывшими и безмятежными чертами о реализме истинном.
Голову, впрочем, ваял не Иннин. Воскресший государь Аттах (их тогда сразу несколько воскресло, и они еще долго выясняли друг с другом, кто воистину воскрес, а кто нет) — имел обыкновение сносить головы статуям и устанавливать свои. Также и некоторые его преемники.
Голову, впрочем, ваял не Иннин. Воскресший государь Аттах (их тогда сразу несколько воскресло, и они еще долго выясняли друг с другом, кто воистину воскрес, а кто нет) — имел обыкновение сносить головы статуям и устанавливать свои. Также и некоторые его преемники. В конце концов основатель нынешней династии, варвар, завоеватель, во избежание соблазна постановил: приделать статуям звериные головы.
В божьей тени копошились люди, бросали в жертвенный огонь копии жалоб, чтобы вручить их сразу двум адресатам: небесному государю и его посланнику, столичному инспектору. Впрочем, в огонь частенько бросали чистые листы: Иршахчану и так все ведомо, зачем лишний раз тратиться на переписчика?
Бахадн нахмурился: людей было слишком много.
Инспектор медленно поднимался по стертым ступеням, окруженный просителями. Жалобщики пронзительно голосили; доносчики подходили скромно и с достоинством. Инспектор улыбался тем и другим, а наверху каменный бог с лицом мангусты улыбался ежедневной пьесе, разыгрываемой в его честь.
Бахадн и сам писывал такие пьески и знал, как должно строиться повествование. Бесчинства притеснителя; страдания невинных; приезд столичного чиновника; подкупленные свидетели, запутанные улики и ошибочные догадки; потом сон, в котором второй получатель жалобы, государь Иршахчан, является к инспектору, превращает улики в символы и рационально перетолковывает запутанную злоумышленниками явь. И непременный счастливый конец: шеи корыстолюбцев схвачены веревкой, и порок карают мечом и доской на глазах ликующего народа.
Народ любит такие истории, боги любят такие истории, и столица их тоже любит. «Народ должен участвовать в управлении государством», — вспомнил Бахадн слова из трактата Веспшанки. «Он может участвовать в управлении либо посредством выборов, либо посредством доносов. Первый путь ведет к беспорядкам, второй — к торжеству справедливости».
