Кончилось все дело тем, что монахов обвинили в том, что они подменили наследника трона — барсуком. Казнили и подмененного барсука, и монахов.
Шаваш справился о подробностях: как именно удалось Айцару уцелеть и преумножиться при скандале?
Но господин Нишен, похоже, все?таки не знал, что в точности случилось двадцать лет назад, а недостаток своих знаний поспешил восполнить общими рассуждениями.
— Народ, — сказал чиновник, — грязная скотина. Когда начинался мир, народ сажал ровно столько, сколько надо съесть самому. И не будь чиновников, которые требуют с него лишнего, он никогда бы лишнего не сажал. И не было б тогда ни гробниц, ни статуй, ни изумительных дворцов, ни книг, наполненных дивными словами, и все крестьяне ойкумены сидели бы, как сырые варвары, у которых нет ни чиновников, ни искусств, ни наук. И в древние времена зодчие и книжники были благодарны государству, понимая, что выказывают себя великими благодаря дотациям государей!
Тут спустилась хозяйка и принесла пирог, украшенный орехами и измышлениями из взбитых сливок. Шаваш подмигнул красивой хозяйке и ущипнул ее.
— А теперь, — продолжал Нишен, — когда чиновники научили их производить больше, чем надо, они жалуются, что чиновники забирают излишек себе. Народились людишки, лезут во все щели, одним глазом подражают чиновнику, а другим — ненавидят. Выйдешь на рынок, только и слышишь от всякого сапожника: «Друг мой! Спеши сюда! Это мое удовольствие — оказать вам услугу!» А на самом деле это ни что иное, как свинское притворство, потому что чиновнику, действительно, доступны благородные чувства, а сапожник делает сапоги не из стремления к добродетели, а ради собственной выгоды.
Выйдешь на рынок, только и слышишь от всякого сапожника: «Друг мой! Спеши сюда! Это мое удовольствие — оказать вам услугу!» А на самом деле это ни что иное, как свинское притворство, потому что чиновнику, действительно, доступны благородные чувства, а сапожник делает сапоги не из стремления к добродетели, а ради собственной выгоды.
Тут Шаваш подцепил с серебряного блюдечка пузанка с красным пером, и запил пузанка теплым вином Харайна.
— А еще хуже люди вроде Айцара, — согласился Шаваш, — ссужают деньги в рост, превращают крестьян в рабов, обирают народ.
— Ах, — сказал горько господин Нишен, — если бы они обирали народ, это еще четвертушка беды! Но вот вы посудите: казна берет у крестьян масло в зачет налога, перевозит и продает его за пять ишевиков. А Айцар продает масло по три ишевика, и при этом никаких налогов не берет, а, наоборот, платит за кунжут и оливку!
— Ну и прекрасно, — сказал Шаваш, — пусть продает. А мы его посадим за нарушение масляной монополии.
И Шаваш разломил дыньку?кургун: а сердцевину у дыньки уже вынули и залили медом, и на сердце Шаваша стало сладко от этой дыньки, как от взятки в праздничный день.
— Мы его посадим, — согласился Нишен, — но родится новый Айцар, и с каждым новым Айцаром нам будет все труднее доказывать, что тот, кто продает по три ишевика, вор, а кто продает по пять — благодетель, потому что ничто на свете не беспредельно, даже глупость народа. И в конце концов Айцар победит, потому что общий интерес чиновников велит запрещать Айцара, а собственный интерес чиновника велит продавать разрешения на то, что запрещено.
Тарелка Нишена стояла полнехонька. Он явно был из тех нервных субъектов, что не станут есть, пока не выговорятся.
— Пять тысяч лет назад, — сказал Нишен, — великий Вей научил людей сеять рис и строить каналы. Тогда болота Харайна превратились в поля, а озера Харайна — в водохранилища, и вымерли тысячи злаков, которые росли на болотах, и даже климат стал другой. С тех пор люди не зависят от природы, а зависят от каналов, а каналы — это государство.
И господин Айцар хочет сделать то же самое, только не через каналы, а через механизмы. Его машины тоже не зависят от природы, но они принадлежат не государству, а ему самому. И когда он победит, мы вымрем, как вымерли барасинги, когда болота Харайна превратились в поля.
А он победит, если чиновники будут по?прежнему враждовать друг с другом, а столица — поощрять эту вражду. Вы знаете, что наместник ненавидит своего дядю? Но предрассудки мешают аравану Нараю протянуть руку врагу своего врага…
Шаваш доел дыньку, и теперь медленно полоскал руки холодной, пахнущей мятой водой в мельхиоровой плошке.
— А сейчас, — продолжал Нишен, — господину Айцару уже мало, что его оставляют в живых. Он нашел себе какую?то дрянь, отца Лиида, и вот этот монах не стесняется хвалить воров и ругать чиновников!
— Но ведь отец Сетакет, — вкрадчиво проговорил Шаваш, — тоже частенько бывает у господина аравана…
Нишен вздрогнул и опустил глаза.
— Вам и это не нравится? — спросил Шаваш.
Нишен вдруг едва заметно кивнул.
— Ведь это под влиянием желтого монаха господин араван принимал у себя Кархтара?
Нишен подскочил как ужаленный:
— Араван Нарай никогда не имел никаких сношений с бунтовщиками! Это выдумки сработаны топором, и сработаны они в мастерской Айцара!
«Ну?ну, — подумал про себя Шаваш, — что?то поведает инспектору Кархтар»…
Краем глаза Шаваш заметил, как качнул головой гостеприимец Аннувата. Солидный сорокалетний господин поднимался по лестнице, уверенно загребая ступеньки хроменькой, в тюрьме перешибленной ногой.
Солидный сорокалетний господин поднимался по лестнице, уверенно загребая ступеньки хроменькой, в тюрьме перешибленной ногой. Подбородок его утопал в воротниках, расшитых не по чину, и белое их кружево оттеняло раннюю седину.
Компания на левой лавке загомонила еще усерднее. Шаваш не беспокоился: наверху Снета тоже ждали.
Нишена не интересовали ни шаги за спиной, ни еда на тарелке.
— Моя родная провинция, Веана, — сказал Нишен, — была завоевана триста лет назад и с тех пор она приносит в казну меньше, чем забирает оттуда. А до того там жили впроголодь. Ветер и вода разрушали почву, не укрытую водой, и нельзя было из года в год сажать те же злаки, а половину выращенного приходилось скармливать лошадям, без которых никак не удобрить и не обработать тощие поля.
Люди жили впроголодь — однако ж жили! Но государь Иршахчан запретил общинникам держать лошадей, как он запретил им иметь оружие. Лошади и оружие — привилегии чиновников. Лучше содержать провинцию на дотации, нежели изменить законам. Два века назад понимали, что лучше поступиться выгодой, чем властью. А кому мы продаем власть сейчас?
Шаваш кивнул, глядя на пряный веанский соус в расписной плошке. Так вот зачем господин Нишен явился сюда и вот почему сидит как на иголках! Травка… Травка с мелкими желтыми цветочками, травка волчья метелка, которую издавна курили в Иниссе и Веане и которую не так просто истребить, как крестьянских лошадей… В бледных, чуть расширенных зрачках господина Нишена плавала тоска по отдыху где?то в дальних покоях ткацкой харчевни…
Наверху что?то заверещало и хрупнуло. Холст на стене затрепетал. Гостеприимец Аннувата возмущенно затряс головой. Хозяин, любовно кутавший расписной чайник, побелел, осторожно поставил чайник на полку и бросился вверх по лестнице.
Господин Нишен озадаченно вздрогнул.
— Да вы совсем ничего не ели, — ласково сказал Шаваш.
