— Боюсь, перечисление всех отличий займет слишком много времени, святой отец. И мы уподобимся ловцу жемчуга, в поисках раковины решившему выпить море.
— Вы правы, милейший мейстер. Вполне возможно…
Кармелит прошелся по зале, задумчиво поглаживая пальцем подбородок.
— Я предлагаю другой способ добраться до истины! Мы проведем следственный опыт… Ваша светлость, не против?
— Говорите, святой отец, — милостиво кивнул монаху Жерар-Хаген, заинтересованный и мало что понимающий.
— Мы воспроизведем Обряд над юношей! Во всех подробностях! А лица незаинтересованные станут подмечать отклонения и делать выводы!..
— Но…
— Повторный Обряд? Чушь! — Это опасно!
— Молчать! — Приказ Жерара-Хагена оборвал возникший в зале шум. — Пусть говорит отец Гонорий!
— Благодарю вас, ваша светлость. Я понимаю вас, дети мои…
— Нет, вы таки не понимаете! — не выдержал мейстер (…уханье филина…) Шолом-Бер. — Нельзя провести Обряд дважды над одним и тем же человеком! Или вы хотите, чтоб мальчик умер? И чтоб его светлость выпустил за это кишки всем нам?
На миг кармелит задумался. Но только на миг.
— Разумеется, я этого не хочу. И потому предлагаю убрать центральный элемент Обряда, оставив нетронутой общую картину. Насколько мне известно, для Обряда над дворянином требуется золотая статуэтка, изготовленная гильдейцем. Я не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь.
— Без нее Обряд не будет иметь обычного действия?
— Нет…
— Не будет…
— Скорее всего — нет. Хотя лично я бы не рекомендовал…
— Итак, ваша светлость! Вы разрешаете нам провести следственный опыт?
Граф медлил. За спиной молчал Дегю. Сейчас Жерар-Хаген должен был решать сам, не полагаясь на ум юстициария.
— Разрешаю. Но если мой сын пострадает… Даже стены уловили смысл графского намека. Дрогнули.
— Благодарю вас, ваша светлость. Здесь ли участники исходного Обряда?
— Здесь.
— Где именно проводился Обряд?
— В базилике.
— В таком случае, идемте туда. Готовьте все необходимое. Насколько я понимаю, нам следует поспешить.
XCIX
Стук в дверь.
— Заходите, — с раздражением, удивившим его самого, крикнул фратер Августин.
— Заходите, — с раздражением, удивившим его самого, крикнул фратер Августин.
Он сидел в келье больше часа. Тупо глядя в стену. Это Гонорий предложил: для пущей чистоты «следственного опыта». Чтоб все было, как тогда.
Декан Белого капитула оказался прав: не все, но многое. Например, бессонная ночь.
И смятенье души на пороге неизвестности. В низкую дверь, горбясь, протиснулся Костя Новоторжанин. В руке новгородца горел фонарь, закрытый колпаком из стекла.
— Здрав будь, отче, — начал Костя, повторяя свое прежнее приветствие. Запнулся, поймав мрачный взгляд монаха. Спрятал фонарь за спину. И закончил уж вовсе невпопад:
— Идем, поп…
Тишина богадельни сегодня тоже была похожей, но другой. Если тогда, на пороге удивительного Обряда, она соперничала с тишиной древних соборов, где веками копится благоговение паствы, — сейчас беззвучие обители скорей напоминало детскую спальню на рассвете. Запах молока. Безмятежность. Скоро войдут родители. Скоро дитя проснется, громко заявляя миру плачем или смехом: «Я здесь! Я живу!..» Но это случится позже.
Фратер Августин мотнул головой, гоня сравнение прочь.
Перевод близился к концу. Перевод «Наставленья жизни человеческой». Перевод жизни человеческой через дорогу. Там, на обочине, жизнь отдохнет, чтобы вскоре двинуться дальше, иными путями. Навстречу солнцу. Вот оно, солнце: прячась за скалами, едва-едва тронуло крыши. Прозрачный воздух звенел, искрясь свежестью.
— Мне потребуется переносной горн.
— Уже озаботились.
— Мы что, продолжим ломать комедию? Говорить про уголь, крюк? Щипцы?!
— Слышь, поп… — вместо ответа пробормотал Костя. Новгородец выглядел испуганным. Бледным, суетливым. — Плохо мне. Очень плохо, поп. Смутно. Весь час мнится: это взаправду…
И добавил, комкая забытую на лице улыбку:
— Молись за мя, грешного…
Дверь открылась, впуская людей под своды базилики.
Ширма уже стояла рядом с апсидой. Совет Гильдии толпился в боковых нефах, еле слышно шепчась. Бок о бок с давно умершими гильдейцами: вон папа Иннокентий… вежливый мавр… Тихо плакала, зажимая себе рот, Жюстина: сердце матери чуяло беду. Холодно молчал граф Рейвишский. Кривил тонкие губы рыцарь Дегю. Босой кармелит задумчиво стоял у алтаря, наблюдая. «Ноев ковчег, — думал монах, приближаясь к ширме. — От всякой плоти по паре. Гильдия. Чернь. Знать. Слуги церкви. Призраки мертвых: вечная память. Скоро войдут двое невинных. Затворят дверь. И ковчег отправится по хлябям, чтобы выжить или разделить судьбу обреченных».
Сводя за собой створки ширмы, он вдруг понял, почему Совет Гильдии предпочел жаться в тесноте, но ближе к выходу. Если граф цу Рейвиш решит, что здесь творится непотребство… Ничто не помешает двоим рыцарям перебить всех. До единого. Но часть Совета ускользнет через портал. И Гильдия не будет обезглавлена.
Такая предусмотрительность внезапно развеселила монаха.
Еле-еле сдержал смех.
Нет, не сдержал. Прыснул в кулак. Потому что возле горна топтался новоявленный ректор Совета. Толстячок явно заменял собой бородача Пелгусия. И чувствовал себя в этой роли полным профаном: мялся, смотрел в пол. Виновато пожимал плечами. Монах успокаивающе махнул рукой. Полно вам, мейстер Энгельберт. Угомонитесь. Ничего особенного не происходит.
Толстячок поднял голову.
В расширенных зрачках плескался ужас.
В расширенных зрачках плескался ужас. Монах не выдержал: отвернулся. Отсюда было хорошо видно: в зале Гонорий подозвал к себе новгородца. Что-то спросил. Костя кивнул. Тогда кармелит быстро прошел за ширму.
— По-моему, брат мой, — сказал он, обращаясь к цистерцианцу, — вы здесь единственный человек, с которым можно говорить. Остальные трясутся от страха. Я задал простой вопрос: «Кто из детей вошел первым?» И знаете, что мне ответил этот русин?
Фратер Августин тронул горн. Остыл. Велеть мейстеру Энгельберту разжечь огонь?..
— Знаю. Попросил молиться за него, грешного.
— Откуда вы знаете?!
— Какая разница? Первой вошла Матильда. А Костя сопровождал мальчика. Велите начинать?
— Да! Благодарю вас…
Гонорий быстро удалился: командовать. Шорох пробежал по базилике. Шорох, шепот, шуршанье. Будто тысячи крыльев мели перьями по полу. Снова коснувшись горна, монах едва не вскрикнул: почудилось, что металл раскален. Что внутри кипит золото и время сбрасывать шлак. На дитя, тихо дремлющее в нише, он старался не смотреть. Хотя взгляд мимо воли нет-нет да и скользил по хрупкой фигурке. В эти мгновения становилось не по себе. Смущение, трепет сердца. Будто ненароком проник в чужую тайну. Так и чудилось: сейчас девочка откроет глаза, взглянет на него… укоризненно качнет головой…
Трудно ли сделать Бога?
Ничуть.
…Матильда вошла первой. Платье звездно-голубого атласа. Старое вино накидки. А лицо другое. Сгинула былая одухотворенность, взамен нее — тревога. И еще ожидание. Дочь Гаммельнской Пророчицы и Пестрого Флейтиста смотрела насквозь, не замечая, как повторенье чуда становится глупым фарсом. Как толпа народу лезет в обмелевшую реку, умываясь песком и делая вид, что песок — это вода.
Девушка молча прошла мимо гильдейцев, исподтишка косящихся вслед. Опустилась на колени возле апсиды, скрывавшей фигурку девочки. Положила у ног цитру. Застыла вторым изваяньем.
