Чтобы однажды сила, скованная стальными обручами, пробила себе иной выход.
Из плотской сферы существования человеков — наружу.
Там, где взрослый погибнет, дитя приспособится.
Со средней дочерью врач Бурзой дошел до части четвертой, «Утрата добытого». Девочка все чаще сидела без движения, глядя в стену. Если старшая предпочитала берег моря, средняя облюбовала внутренний дворик, у входа в дормиторий. Тонкие губы змеились полуулыбкой, глаза напоминали взгляд статуи. Нарушить ее покой означало совершить святотатство. Ребенок почти ничего не ел.
Бурзой заметил: что-то творится со временем. Друзья, приезжая с продуктами, говорили странное. Дни превращались в недели; утро становилось вечером. Врач вспомнил своего отца: последователь зурванитской ереси, старый солдат верил в Зурвана-Изначального, Божество Времени. Зурваниты что-то утверждали о Разделении Трех Потоков…
Бурзой не сумел вспомнить, что именно утверждали зурваниты.
Девочку укусила змея. И в скалах стало две могилы. Забирая из Ктесифона младшую дочь. Змеиный Царь узнал, что в прошлом месяце овдовел. Известие не удивило его. Сейчас уже ничто не могло вызвать в Бурзое чувство удивления. Спокойный и молчаливый, он передал дом двоюродному брату, велев вести дела от его имени. После чего вернулся в обитель, которую давно звал про себя богадельней. Он знал, что делает. Он делал то, что знал. И старался не задумываться о лишних вещах. Трудно ли?.. нет, не трудно. Легко. Однажды Бурзой подошел к нише в базилике: именно эту апсиду облюбовала его последняя дочь. Тихо присев рядом, начал читать книгу. Часть пятая, заключительная, «Безрассудные поступки». Закончив, попытался коснуться ребенка рукой. И не смог. Пальцы натыкались на прозрачную, непроницаемую стену. Ребенка больше не было здесь. Связанный нашел выход наружу. Бабочка расправила крылья. Узник вырвался. Пленник сбежал. И тайное знание пело в Бурзое — потому что наконец возникла поддержка чуду.
Теперь Обряд начнет работать.
LXXXII
Фитиль лампады дрожал, глядя, как человек говорит с тенью.
Монах — с врачом.
Настоящее — с прошлым.
— И ты выпил яд?
«Да. Откуда ты знаешь, что я воспользовался именно ядом?»
— Знаю. На твоем месте я бы тоже предпочел отраву. А мы похожи. Нож, пропасть, веревка — не для нас. Но я не знаю другого. Почему ты решил умереть? Ужаснулся содеянному?!
«Нет. Я сделал великое дело. Но я был первым зодчим Столпа. И первым ощутил на себе последствия. Понял: друзья на этот раз не сумеют найти нас, чтобы передать еду. Увидел тайный смысл дверей, любая из которых отныне вела в богадельню. Проник в мысли себе подобных, открыв их, словно книгу. И выпил яд, стараясь исчезнуть раньше, чем мой путь станет доступен другим во всей его полноте. Чтобы иные переводчики не проникли в мои мысли. Не повторили сделанное мной. Я ушел, пряча в смерти часть знания. Иначе мое сознание открылось бы им в свою очередь».
— Почему? Что ты хотел скрыть?!
«Ты видел прежний Вавилонский Столп?»
— Видел.
«Тогда ты поймешь. Для его строителей, кем бы они ни являлись, создание детей-опор не было чем-то особенным. Обычное действие. Как для нас — закладка фундамента. Я сделал из дочери искусственное божество: Ахура-Спэнта, «Обладающую Силой», — чтобы смешной и нелепый Обряд превратился в реальность. Но любой успех можно повторить. Или хуже — превзойти. Строители Столпа поступали именно так. Заблуждаясь в стремлении к лучшему. Плодя «Обладающих Силой» без счета. Для разных целей. Для поддержки разных этажей. Балконов. Колоннад. Для осуществления разных чудес. Столп начал превращаться в дом… дворец… чудовищное смешение элементов. Целое стало исчезать за бесчисленными частностями. Ревнители частностей все хуже понимали друг друга… Когда количество поддерживающих канатов превысило допустимое… когда кони в упряжке рванули в разные стороны…»
— Столп рухнул.
«Да. Великое разделение языков. Единый праязык, ударясь оземь, брызнул осколками. После катастрофы выжившие пытались повторить, воссоздать Столп.
Кастовое общество индусов, например. Идеи Платона. Кое-что из учения Зороастра. Но у них ничего не вышло. Требовался Обряд, погребенный и утерянный под лавиной времени инструмент. Способ разделения psyche и physis ».
— Я кощунствую, слушая тебя. Горе мне. Продолжай.
«А еще недопустимо было творить Ахура-Спэнта, обладающих личностями: это снова и снова влекло за собой противоречие разрушения. Я оказался прав: высвободив творческую силу невинного ребенка, но лишив ее осознания себя. Нужна слепая мощь. Безличная поддержка. Безразличная рука в небе. Одна рука».
— Чего ты хочешь от меня?
«Не знаю. Умирая, я вдруг ощутил, что был не прав. Но я не успел понять: в чем? Узнай это за меня… пожалуйста…»
Фитиль лампады дрожал, глядя, как тень говорит с человеком.
Врач — с монахом.
Прошлое — с настоящим.
LXXXIII
— Здравствуй, красна девица. Тебя ждут. В дверях стоял веселый Костя. Жаль, сегодня отнюдь не веселый. Глядел мимо: то ли смущать не хотел, то ли еще почему. Матильда, кутая голые плечи в платок, сперва думала спросить: кто ее ждет?
Раздумала.
— Я сейчас оденусь.
…В гулких коридорах богадельни ощущалась суровая торжественность, совершенно несвойственная бывшему монастырю. Двое миновали внутренний дворик и направились к зданию капитула.
— Совет Гильдии хочет говорить с тобой, — сообщил Костя, пропуская Матильду вперед.
В помещении капитула собралось человек двадцать. Но в первый миг Матильде показалось, что людей намного больше. Словно здесь находились все Душегубы, когда-либо посещавшие богадельню. И живые, и давно умершие. Костя занял место на боковой скамье, и Матильда ощутила давление множества заинтересованных взглядов. Для нее же Душегубы сливались в единый монолит. Они были на удивление одинаковые, несмотря на разительно отличающиеся одежды, возраст, манеру держаться. «Ни одной женщины», — подумалось мимоходом. Девушка попыталась вспомнить, слышала ли она когда-нибудь о женщинах-Душегубах. Выходило, что никогда.
Интересно, почему?
Мысли текли сами по себе, безотносительно к происходящему вокруг. Наилучшее состояние для пророчеств. Матильда не испытывала стеснения или робости. Лишь смутное беспокойство. Легкое, скорее тень, нежели реальное чувство. Сейчас она узнает, зачем ее позвали. А действительно, зачем? Чем она может быть интересна Совету Гильдии?
Место отца-настоятеля пустовало: похоже, в Совете все были равны. Недолго думая, девушка поднялась на возвышение и уселась на стул с высокой спинкой.
— Матильда Швебиш, если я прав? — осведомился некий господин из середины зала, оторвавшись от книги, которую перед тем с увлечением листал. Видом господин напоминал пожилого писаря. Единственной примечательной деталью была идеально круглая, похожая на нимб, лысина.
Девушка гордо вскинула голову:
— Да, это я. Дочь Гаммельнской Пророчицы и Пестрого Флейтиста.
— Разумеется, разумеется, — закивал в ответ лысый «писарь». — Скажите, пожалуйста: как вы себя чувствуете после Обряда?
— Спасибо, прекрасно.
За время короткой паузы Матильда обвела капитул взглядом. Особым, наследственным взглядом. И увидела. Многие Душегубы тянулись к книжным полкам (они здесь повсюду!..); брали свитки и фолианты, листали, делали пометки, ставили на место и тянулись за следующим манускриптом… При этом на самом деле все оставались сидеть на скамьях, тихо переговариваясь друг с другом.
А их призрачные двойники брали, ставили, шуршали страницами, морщили лбы, хмурились…
Книга «писаря» была из тех же инкунабул-невидимок.
