Я бы даже оценил художественные достоинства разыгравшегося передо мной действа, если бы оно разыгралось не в тех коридорах и комнатах, в которых прошло мое детство. (Остальная жизнь — бог с ней! Ее словно и не было.) И если бы после этого мини?погрома из своей спальни вдруг вылез бы похмельный Ромка и, тупо хлопая глазами, заорал бы: «Вы че, мужики?! Одурели или как?! Да я щас! Да я вас!»
Но Ромка не выскочил. Его не было нигде. Ни в спальне, ни в гостиной. Ни в заваленной спортивным хламом «комнате родителей». Ни на лоджии. Ни на балконе. Ни (чего я боялся больше всего) под окнами, ни на улице, ни во дворе. Но еще хуже было другое.
Конечно, Дуппель и Ольгред порядка в квартире не добавили. В своих бросках оба моих конвоира перевернули пару?тройку стульев и обвалили одну или две полки с книгами и какой?то ненужной, вообще говоря, ерундой. Но они — ясное дело — не пролили в моем доме ни капли крови.
А тем не менее кровь теперь здесь была повсюду — веером брызг на стене в прихожей. Потеками на зеркале в ванной. Пятнами на скомканных листах у принтера. И аршинными буквами на стене спальни. Полукругом. Словами на неизвестном языке. Непонятными буквами. Иероглифами.
Знаками.
Я закричал.
Заорал, скорчившись под этим жутким орнаментом, у скомканных (и тоже измазанных кровью) простыней, сваленных у изголовья Ромкиной кровати, между нею и дурацкой тумбочкой с наваленными на ней глянцевыми журналами. Какой?то из них (помнится, это был помятый номер «Птюча») окончательно доконал меня, и я принялся рвать и топтать его, выкрикивая что?то дикое и несуразное.
Это помрачение отступило только тогда, когда Ольгред тряхнул меня за плечи и, влепив крепкую затрещину, заорал:
— Сопляк! Заткнись! Заткнись и кончай свои нюни! Читай! Если хочешь брата спасти — читай.
Я не сразу сообразил, чего он хочет от меня. Не знаю, сколько ушло времени — секунды или минуты — на то, чтобы, хоть мало?мальски придя в себя, я понял, чего от меня хочет Ольгред: прочитать то, что кровью было написано на стене. Но эти сложившиеся в полукруг, торопливо намалеванные буквы не говорили мне ровным счетом ничего.
Да и не буквы это были вовсе. Знаки. Руны.
Иероглифы…
Какое?то воспоминание скользнуло в самом темном углу моего сознания. Но не дало себя задержать и рассмотреть.
— Быстро… — распорядился Ольгред. — Надо уводить его отсюда…
— Ага… -каким?то странным, задумчивым, совсем не подходящим к ситуации голосом отозвался Дуппель. — Только вот… Смотри…
Оба они, словно зачарованные, замерли в дверях спальни. Уставились на что?то там, что было перед ними в коридоре… Я глупо заглянул через их плечи. Ничего особенного там, в коридоре, не было. Только карта лежала на полу. Не географическая, конечно, а карта Таро. Или вроде того. Я такие довольно часто видел разбросанными по дому у Яши. Покойного…
Я неправильно сказал, что в этом не было ничего особенного. Было. Да еще как было! Карта?то эта дурацкая просто не могла лежать там, где она лежала, на слегка потертом линолеуме, на полпути к входной двери. Ее просто не было, когда мы влетели в квартиру. Несмотря на быстроту происходившего тогда — всего?то несколько секунд назад — и несмотря на владевшее мною волнение, я был внимателен. Я был чертовски внимателен! Именно потому, что понимал: случилась беда! В момент стресса память моя становится цепкой и емкой. У меня, например, все еще стоял в глазах проклятый полукруг кровавых Знаков, на которые я и смотрел?то секунд пять.
— Заперто… — каким?то враз упавшим голосом определил Дуппель. — Хана. Влипли в ловушку!
Он стал пятиться, оттесняя всех нас назад, в разоренную, забрызганную кровью спальню. Ольгред, держа ствол наготове, кинулся к окну.
И тут началось!
Музыка. Ударивший по ушам немой хорал. Именно немой, потому что ни звука не прозвучало на самом деле в наполненной напряженным ожиданием комнате. Он был во мне — этот странный хор, запредельными, бьющими по душе рифмами выпевающий одно заклятие за другим.
Иногда мне кажется, что он и до сих пор звучит во мне — этот немой хорал.
Свет залил пространство — там, снаружи. Белый, слепой свет, полный чьей?то чужой ненависти — слепой и слепящей. Пыльными столбами проник в квартиру сквозь щели наглухо задвинутых штор. Сделал все в доме каким?то мертвенно?фиолетовым — только черное и белое, никаких переходов- отпечатком. Оба моих спутника бросились на пол, заслоняя лица от этого холодного пламени. Дуппельмейер резко рванул меня за штанину, и я, ругаясь на чем свет стоит, грохнулся рядом с ним, пребольно треснувшись затылком о спинку кровати.
— Уходим! — хрипло заорал Ольгред.
— Уходим! — хрипло заорал Ольгред. — Быстро! Влей ему это! Его надо забрать! С собой! Любой ценой! Обязательно!..
Дуппель только растерянно хлопал глазами, глядя на него.
— Мы ведь не… А как же?.. — выдавливал он из себя.
— А вот так!!! — хрипло заорал Ольгред, всовывая ему в руку причудливой формы металлический флакон. — Ты в передел хочешь?!
— Н?нет… — запинаясь, вымолвил Дуппельмейер, отвинчивая крышку сосуда. — От?т?куда у т?тебя Фиал? Кто дал тебе? И… и п?потом — к?как ж?же мы?
— От верблюда!!! — Ольгред уже не мог не орать — Кто надо, тот и дал! Заливай ему в пасть весь! До дна! Для нас у меня второй есть!
Дуппель никак не мог справиться с крышкой флакона. Пальцы не слушались его.
Дом начало трясти, словно сотни уродливых демонов, по?мартышечьи ухватившись за все, за что там — снаружи можно было ухватиться, взялись раскачать, разнести вдребезги все, что мешало им тут же ворваться в дом и начать в нем свой шабаш. Свет, бьющий в окна, сделался вконец нестерпимым. Казалось, выжигал все живое.
— Пей! — Дуппель протянул мне флакон.
Ему удалось?таки справиться с винтовой заглушкой сосуда. В ноздри мне ударил терпкий нездешний запах. Запах, пришедший с «той стороны».
— Н?на, г?глотай! П?полный Фиал! До дна! Не р?раз?злей, дубина! П?пей! Это — твое спасение!.. Б?больно не б?будет!
Глава 2
ПО СТРАННОМУ КРАЮ
Сволочь — обманул! Больно было.
Еще как больно! И снаружи, и внутри. Внутри — это я не про ту боль, которая скрутила мне внутренности и вывернула все до единого суставы. Это я про состояние души. По всей видимости, состояние это было примерно таким, которое заставляет наркомана лезть на стенку на пике «ломки». Только в сто раз сильнее. В смысле — хуже. Хотя, конечно, это только предположение. Ширяться мне не приходилось. И может быть, то, что испытал, было всего лишь цветочками. В таком случае прошу прощения у наркоманов.
Я даже утратил чувство времени. Говорю вам честно: я до сих пор уверен, что кошмар этот длился вечность. И ни секундой меньше. Пожалуй, единственной осознанной мыслью, которая посетила меня на протяжении этой вечности, было только острое желание лишиться наконец сознания.
Приходить в себя я начал, когда понял, что пытаюсь закричать. В самом деле, что может быть естественнее, когда тебе больно, чем кричать от боли? Какое?то время- не знаю какое (повторяю, со временем у меня тогда были крупные нелады) — этот крик оставался во мне, не в силах почему?то вырваться наружу. Но потом вырвался. И вместе с ним вырвался и я. Откуда? И куда?
Это мне трудно объяснить. Я не то чтобы ничего не видел вокруг себя. Просто память моя сохранила только одно — боль. Скорее всего, вокруг меня была просто тьма. И из этой тьмы я и вывалился со страшным сдавленным криком.
