Кроме того, через жердь для одежды были перекинуты ржаво?желтый килт, длинная куртка зеленовато?синего цвета, вышитая у ворота и по подолу узором из крохотных хрустальных бусинок. Рядом ждала пара мягких ботинок из кожи ориксена. Я уронил на пол мешок, уставившись на это зрелище.
Ночлег и еда — да, такое часто предлагают гостям, но местный роскошный наряд — почему? Снова ощущение, что меня направляет что?то непостижимое, заставило почувствовать себя неуютно. И все же я не мог отвергнуть то, что было мне предоставлено, разумеется, вовсе не для того, чтобы обидеть меня. Хотя такой прием, вообще?то, полагался тому, кто вернулся из соло, правда, его должны были оказать родичи, а не чужой по крови человек.
Я стянул свои дорожные лохмотья и свернул их одним узлом. По большей части моя одежда была окончательно изношена. Надо будет постараться пополнить свой гардероб как можно скорее.
Затем я встал на коврик для мытья и обтер себя водорослевой губкой. Она была теплой, и моя стертая, покрытая шрамами, пересохшая кожа жадно впитала влагу. Я ощущал, как расслабляется мое тело. Я больше даже не удивлялся, почему мне оказан такой прием, а просто увяз в благодарном, ошеломляющем блаженстве.
Одежда подошла мне. Что тоже оказалось сюрпризом — хотя Равинга была так искусна в шитье одежды на кукол, что могла определить мой размер на глаз, пусть даже и не видела меня целый сезон. Сапоги были чуть великоваты, но это было неважно — по крайней мере, они не натирали ноги, как те многажды латаные, которые я только что сбросил.
Закончив, я встал перед зеркалом и окинул себя взглядом. Оно не могло показать меня целиком, но на мгновение мне померещилось, что я смотрю на какую?то из кукол Равинги, но увеличенную до человеческого роста. Лицо мое стало тоньше и темнее, волосы отросли так, что, даже когда я собрал их в хвост и закрепил кольцом, концы все равно касались плеч. Прощальный подарок сестры ярко блестел на руке, и, поддавшись внезапному порыву, я надел еще и кошачью подвеску, которую прятал от чужих взглядов большую часть моего путешествия. Сейчас она сверкала у меня на груди в распахнутом вороте куртки и, несомненно, была таким украшением, с которым даже по меркам богатой Вапалы мало что могло сравниться.
У меня было довольно сильное ощущение, что в эту комнату я вошел одним человеком, а выхожу совсем другим. Я пошел искать хозяйку дома. Мурри уже занимался содержимым большой миски, когда я вошел в столовую. Напротив с торжественным видом сидели в ряд три черных котти, не сводя с него взгляда. Перед ними стояли вылизанные дочиста блюдца.
Равинга поманила меня рукой к мягкой циновке рядом с ее собственной. Перед нами стояли низкие полированные столики. Третья циновка лежала под прямым углом к циновке Равинги, и там уселась Алитта, поставив перед нами последние накрытые блюда.
Тому, кто столь долго жил суровой жизнью пустыни, подобное могло показаться роскошнейшим пиром, достойным празднества избрания в лучших Домах. Я пробовал пищу, обычную для здешних жителей, выращиваемую в полях Вапалы, но неизвестную в моей земле, поскольку долгой перевозки эти продукты не переносили.
Я пробовал пищу, обычную для здешних жителей, выращиваемую в полях Вапалы, но неизвестную в моей земле, поскольку долгой перевозки эти продукты не переносили. Трапезу завершали свежие фрукты и питье, представляющее собой слабо благоухающую жидкость, которая согрела не только мое тело, но и разум. Эта ночь напоминала прекрасный сон.
Моя хозяйка не заговаривала со мной, и, как подобает воспитанному человеку, я занялся опустошением собственной тарелки — и еще дважды, что, наверное, было уже настоящей прожорливостью. Алитта дважды вставала, чтобы принести добавку. Мурри вылизал свою миску и теперь умывался. Сопровождаемый котти, он пересек комнату и растянулся во всю длину позади меня, хотя его огромное тело с трудом умещалось на ограниченном пространстве. Я слышал его тихое утробное урчанье. Когда с трапезой наконец было покончено, я осмелился нарушить молчание.
— Госпожа, твой дом может пребывать в гордости. Ты бесконечно щедра к страннику. Теперь… — Я колебался, пытаясь подыскать надлежащие слова вместо прямого, резкого вопроса, вертевшегося у меня на языке.
Она слегка отодвинула столик и выпрямилась, сложив слегка сцепленные руки на коленях. Алитта быстро убрала остатки пира, оставив только три чаши тонкой работы и графин освежающего напитка.
— Теперь, — сказала Равинга, когда девушка наконец вернулась на место и две котти, толкаясь, стали устраиваться на ее коленях, — у тебя есть вопросы, а у кого бы их не было… — Она снова помолчала, глядя не на меня, а на противоположную стену, словно там виднелось что?то очень важное для нее.
— Наш народ многое забыл, причем кое?что из этого, я полагаю, было спровоцировано извне как наказание, предупреждение или способ спастись — кто знает? Самые старые песни бардов хранят намеки. Намеки на то, что было до того, как наши королевства объединились. Большинство наших земель суровы, и жизнь, которую мы здесь для себя создали, требовала, чтобы мы стали такими, каковы мы сейчас.
Объединение покончило с войнами между народами и проложило путь к чему?то большему. Если мы пали, возможно, теперь мы медленно взбираемся обратно, как тот, кто обследует новый для него скальный остров. Но сейчас мы больше похожи на путешественника, попавшего в песчаную ловушку, и закрываем глаза, чтобы не видеть, что находится перед нами — или окажется перед нами в будущем.
Мы стали самодовольны. О, некоторые из традиций, за которые мы держимся, сохранились — соло, к примеру, закаляющее нашу молодежь. — Она взглянула на меня. — Разве, Хинккель, ты не изменился?
— Я полагаю, что так.
Моя рука нашарила подвеску, и я увидел шрамы на своем запястье. Да, я стал другим, мне открылась совершенно новая сторона жизни. Я танцевал с теми, кто считался легендарными врагами моего народа, я слушал рассказы Кинрра, я оторвался от своих корней и только теперь осознал, что действительно разбил скорлупу, в которой был заточен.
— Мой Дом, — мне показалось, что она резко сменила тему разговора, — странен. У меня осталось только два кровных родича — и один из них совсем иной природы, чем я. — Внезапно она вытянула свою руку и сдвинула вверх браслет, охватывающий запястье. Я увидел на ее чуть тронутой морщинами коже шрамы, совершенно такие же, как оставила на мне Марайя.
— Много сезонов была проблема, столь расплывчатая, что даже Высший Дух лишь смутно мог поведать о ней, и лишь тем, кто обладает врожденной чуткостью к подобным оттенкам, А теперь эта проблема разрастается быстрее. У Безысходной пустоши объявился правитель.
Наверное, я уставился на нее, разинув рот от удивления, пытаясь осознать это совершенно дикое утверждение. В Безысходной пустоши нельзя жить — ни один Дом не может повелевать ею,
За спиной я внезапно услышал рычание, почувствовал движение Мурри.
— Слушай, — прорычал он. — Это голос мудрости.
Даже котти — на коленях у Алитты и сидящая рядом с ней — широко раскрыли глаза и немигающим взглядом уставились на Равингу.
— Огромные крысы…
Тут я подумал о тех, которых мы убили, и о том, как сильно они отличались от сородичей. И я слышал истории о том, что подобные им выходят из Безысходной пустоши — хотя как они могут там выжить…
