являются всего лишь мимолетными и неважными феноменами внешнего, физическогомира, который, хотя и является одним с моим Внутренним Естеством, не способен ив малейшей степени повлиять на последнее. Моя голова в зеркале, например,настолько неважна, что, в отличие от руки или ноги, не в каждый момент жизии ясчитаю ее своей: ребенком я не узнавал себя в зеркале, и не узнаю сейчас, когдана мгновение незамутненность возвращается ко мне. В моменты частичноговыздоровления я вижу мужчину за стеклом, человека, чей вид мне хорошо знаком,который живет в другой ванной по ту сторону зеркала, проводя всё свое время,как представляется, глядя в эту ванную — этот низенький, скучный, нервный,стареющий и такой уязвимый созерцатель — ни одной чертой не похож на меня,стоящего по эту сторону. Всё, что я есть — это безвозрастная, безразмерная,ясная и совершенно незамутненная Пустота: невероятно, как мог я когда-либопринять того пялящегося двойника за то, что ясно является мной отныне и приснои во веки веков!
Всёэто, каким бы ясным это ни было, когда испытываешь это самостоятельно, всё-такикажется до дикости парадоксальным, несогласующимся со здравым смыслом. Может,это не согласуется и с наукой, которую многие считают просто несколькоупорядоченным здравым смыслом? В любом случае, у ученого есть своя версиярассказа о том, как я вижу некоторые вещи (например, вашу голову) и не вижуостальные (например, свою голову), и эта версия явно согласуется с опытом.Вопрос только вот в чем: может ли ученый вернуть мою голову туда, где, как людидумают, ей положено находиться?
Изложенноекоротко и просто, объяснение ученым того факта, что я вижу вас, звучит примернотак. Свет покидает солнце, и через восемь минут долетает до вашего тела,которое поглощает часть его. Остаток отскакивает во всевозможных направлениях,и некоторая часть этого света достигает моих глаз, проходит сквозь линзы вглазах и порождает ваше перевернутое изображение на экранчиках сзади моих глаз.Это изображение вызывает химические изменения в находящемся тамсветочувствительном веществе, и эти изменения раздражают клетки (это такиемаленькие живые штучки), из которых состоят экранчики. Клетки передают этовозбуждение другим, очень длинным клеткам, а те, в свою очередь — клеткам внекоторой части моего мозга. Здесь, на конечной станции, когда в деловключились молекулы клеток мозга, я начинаю видеть вас, или что-либо еще. То жеверно и в отношении других чувств; я не могу ни видеть, ни слышать, ни обонять,ни чувствовать вкус, ни осязать что-либо, пока сбегающиеся сигналы не прибудутнаконец, после сотен пересадок и опозданий, на центральную станцию. Только вэтот момент и этом месте, на Великом Центральном Вокзале моего здесь-и-сейчасвся эта транспортная система — которую я зову своей вселенной — обретаетсуществование. С моей точки зрения, в этот момент и в этом месте происходитсотворение мира.
Вэтом прямолинейном научном объяснении есть множество странных деталей,бесконечно чуждых здравому смыслу. И самая странная из них — это то, что конецистории делает невозможным все ее остальные части. Поскольку он говорит, чтовсё, что я могу знать — это то, что происходит в данный момент на центральнойстанции мозга, где мой мир чудесным образом создается из небытия. Я не способенполучить никакой информации о том, что происходит в других местах — в другихчастях моей головы, или в мире вокруг, я даже не могу узнать, есть ли вообщемир вокруг. Мне приходится признать, что мое тело, ваше тело, и всё на Земле, исама Вселенная — понятые как нечто существующее само по себе, где-то впространстве, независимо от меня — являются просто плодами воображения,недостойными минутного размышления. Нет и не может быть никакогодоказательства, что оба мира (неизвестный физический мир снаружи и известныймысленный мир внутри, загадочным образом дублирующий мир снаружи) существуют;можно поверить лишь в существование одного из этих миров, того, которыйпостоянно открыт моему наблюдению и в котором я не могу найти деления на дух иматерию, внутреннее и наружное, душу и тело. Этот мир есть то, что он естьсогласно моим наблюдениям, не больше и не меньше, а я сам — это процессрасширения этого центра, этой центральной станции, где, как считается,находится «я» или «мое сознание» — процесс расширениянастолько мощный, чтобы заполнить и стать тем безграничным зрелищем, котороенаходится передо мной.
Корочеговоря, объяснение процесса восприятия, данного ученым, вместо того, чтобы опровергнутьмое простодушное описание, лишь поддерживает его. Заранее, в соответствии создравым смыслом, он помещает голову на мои плечи, но вскоре ее вытесняетвселенная. Подход с точки зрения здравого смысла, рассматривающий меня какобычного человека с головой, противоречит истине; как только я подвергаю егоподробному рассмотрению, он оборачивается бессмыслицей.
Ивсё же (говорю я себе), этот подход вроде бы хорошо служит каждодневнымпрактическим потребностям. Я живу так, словно бы действительно в центре моего мирабыла подвешена реально существующая двадцатисантиметровая болванка. И менятянет добавить, что в том двуличном и тупоголовом мире, в котором мы живем, отэтой образцовой нелепицы невозможно избавиться: это такая удобная выдумка, чтоона вполне может оказаться истинной правдой.
Насамом деле, это в любом случае ложь, и порою даже весьма непрактичная ложь:из-за нее деловой человек может потерять деньги. Рассмотрим, например, работукопирайтеров — уж кого-кого, а их никто не может обвинить в повышенной любви кистине. Их бизнес заключается в убеждении меня, и одним из самых эффективных
способов сделать это является включение меня в рекламу таким, какой я есть.Вместо того, чтобы рисовать на плакате человека другого вида — того, чтос головой — поднимающего рюмку или сигарету к своему рту, он показывает как подобныемне делают это: мою правую руку (под характерным углом в правом нижнем углуизображения, и более-менее лишенную плеча и локтя), поднимающую рюмку илисигарету к — моему не-рту, к зияющему провалу. Человек, изображенный так — этоне кто-то незнакомый, это явно я, как я себя знаю. Невольно я вовлечен. Ничегоудивительного, что большие и малые части тела, маячащие в углах изображения,без управляющей ими головы где-нибудь посередине между ними, выглядят абсолютноестественно для меня — я всю жизнь живу именно так! И, очевидно, реализмрекламы, идущий дальше представления здравого смысла о том, что я есть,окупается: когда я теряю голову, я теряю и способность сопротивляться рекламе.(Впрочем, есть пределы реалистичности изображения: например, я ни разу не виделрекламный плакат, включающий розовое облачко непосредственно над рюмкой илисигаретой; дело в том, что в любом случае я добавляю этот элемент в картинусамостоятельно. Нет смысла наделять меня еще одним прозрачным носом-облачком.)
Режиссерыфильмов тоже, безусловно, практичные люди, более заинтересованные вкрасноречивой передаче ощущений героя, чем исследовании природы героя; впрочем,одно влечет за собой другое. Например, я полагаю, что они хорошо осведомлены,как слабо я реагирую, когда кто-либо другой ведет машину, по сравнению с моейреакцией на вид того, как я сам веду машину. В первом случае, я ротозей натротуаре, наблюдающий за двумя автомобилями, которые быстро сближаются,сталкиваются, убивая водителей, загораются — и я слегка заинтересован. Вовтором случае, я один из водителей — без головы, конечно, ибо я всегда вожумашину без головы — и мой автомобиль (то, что от него осталось, когда я сел заруль) — неподвижен. Вот мои двигающиеся колени, моя ступня на педали, мои руки,сжимающие руль, капот впереди, быстро пробегающие мимо столбы, дорога,извивающаяся то вправо, то влево; и — другая машина, сперва крошечная, затембыстро растущая, бегущая ко мне, затем удар, языки пламени, и мертвая тишина…Я откидываюсь в сиденьи и перевожу дыхание. Вот это прокатился.
