— Любит, — почему-то грустно констатировала Марфа, потом добавила, — у батюшки много собак, он медвежью охоту жалует.
На этом наш разговор прервался. Девушка опять ушла в себя, отгораживаясь от всего внешнего бледной, слепой улыбкой.
После того, как я увидел ее без одежды, теперь даже под мешковатым сарафаном и глухим черным платком, невольно видел ее такой, какой она есть на самом деле, и отнесся к ее странностям без прежнего раздражительного равнодушия.
Делать на улице больше мне было нечего. Разыскивать знакомых крестьян я собирался завтрашним утром. Пока на это просто не было сил. Голова кружиться перестала, но слабость не проходила. Почему-то меня до сих пор никто не навестил. Хозяйка коровенских мужиков не знала, равно как и того, почему обо мне позабыли.
— Тебе не холодно? — спросил я, заметив, как Марфа ежится на холодном ветру. — Пошли в избу.
— Пошли, — послушно согласилась она. — Скоро снег пойдет…
— Ну, не так уж и скоро, разве что через месяц.
Мы вернулись под закопченные своды крестьянского жилища, неизвестно за какие заслуги предоставленные нам во временное единоличное пользование. Еще ночью я опасался, что наши теперешние «неформальные» отношения днем вызовут определенную неловкость. Однако пока все обстояло, так же как и прежде. Марфа о своих слезах не вспоминала, как и том, что всю ночь проспала в моих объятиях. Утром, когда хозяйка принесла нам хлеб и молоко, она уже находилась во всеоружии своей то ли монашеской, то ли вдовьей одежды.
На улице уже темнело, и пора было зажигать свет. Я вставил лучину в держалку и занялся добычей огня. Марфа стояла рядом и наблюдала, как я высекаю стальной поковкой из куска кварца искры и раздуваю трут. Когда лучина загорелась, пошла к лавке, на которой мы спали и села, сложив руки на коленях. Я примостился рядом. Какое-то время мы молчали, но я чувствовал, что между нами что-то происходит. Возможно, это мне только показалось или я так трансформировал свои желания, но кончилось это тем, что я взял Марфины руки в свои ладони. Они показались мне ледяными. Она вздрогнула, даже попыталась их убрать, но слишком нерешительно. Я их не отпустил, она смирилась и даже в какой-то момент, ответила мне слабым пожатием.
— Расскажи о себе, — попросил я, — Как ты жила у отца.
Видит Бог, никаких корыстных или низменных целей этими поступками и словами я не преследовал. Пока никакие иные, кроме как дружеские, отношения между нами были просто немыслимы. Дело было даже не в том, что после ранения, я не представлял для женщин реально опасности, сама Марфа все еще продолжала оставаться в прострации и могла только покоряться чужой воле, никак не участвуя в развитии отношений. Ближе всего то, что происходило, напоминало психологическую реабилитацию.
Согласен, окажись девушка некрасивой, тем паче, уродливой, я вряд ли оказался способен на такое горячее участие, но она таковой не была и этим все сказано.
— Что мне рассказывать, — грустно сказала Марфа, — жизнь у меня была самая обычная.
Матушка моя померла когда я была во младенчестве, смотрела за мной мамка. Я тебе о ней уже рассказывала. Батюшка долго не женился, жил с дворовыми девушками… Потом привел мачеху. Девушек, с детишками которых они прижили от батюшки, отослали в деревни. Матушка родила батюшке двух братиков, Ванечку и Глебушку. Что со мной потом случилось, ты сам знаешь…
Она говорила и ее короткий, бесхитростный рассказ об изломанных, драматических судьбах неведомых мне людей, казался чудовищным в своей беспощадной банальности. Я представил этих плачущих крепостных девушек, с маленькими детьми, которых по приказу новой барыни сажают в крестьянские подводы и везут неведомо куда. Почти воочию увидел воеводу, грузного человека в дорогом кафтане, равнодушно наблюдающего в окно господского дома как его бывших подруг отправляют в незаслуженную ссылку. Я представлял маленькую Марфу, одинокого ребенка, оставленного на попечении дворни…
— Ты очень не любишь свою мачеху? — спросил я, когда Марфа замолчала.
— Нет, — уклончиво ответила она, — за что мне ее не любить? Она сама по себе, я сама по себе.
— Отец тебя пытался отыскать?
— Не знаю, наверное, велел слугам, только где же было найти. Казаки то шли все больше лесами.
Я уже жалел, что затеял этот разговор. Девушка говорила о своей жизни и судьбе так безжизненно, почти равнодушно, что поневоле хотелось ее пожалеть, защитить. Только делать этого нельзя было ни в коем случае. Как бы она мне ни нравилась, у нас с ней не могло быть никакого общего будущего. Я твердо надеялся в ближайшие же дни окончить и так слишком затянувшуюся командировку.
— Ты не грусти, все как-нибудь образуется, — сказал я обычные в таком случае утешительные слова. — Теперь ты, по крайней мере, свободна и не попадешь в гарем султана.
— Да, конечно, — согласилась она, — жить с басурманином большой грех. Господь за такое отправит в ад на вечные муки!
— Ну, я так не думаю. Бог знает, что такое невольный грех и за него не наказывает. К тому же Бог не злой, а добрый и любит своих детей.
Не знаю, поверила ли мне Марфа. Пока я говорил, погасла лучина, и в избе сделалось совсем темно. Мы по-прежнему сидели рядом, и я держал ее пальцы в своих руках. Они отогрелись и теперь находились в моих ладонях как бы по праву дружбы.
— Будем ложиться? — спросил я.
— Мне еще нужно умыться и причесаться, — ответила она.
— Да, да, конечно, я сейчас зажгу лучину. Можно я буду смотреть, как ты причесываешься? Ты знаешь, что очень красивая?
— Смотри, если не противно, — пропустив комплимент мимо ушей, легко согласилась Марфа, — . думаю, в этом большого греха не будет.
Волнуясь немного больше чем, стоило бы, я вновь раздул трут, и зажег сразу пять лучин. Было бы еще, чем дополнительно осветить избу, устроил бы и большую иллюминацию. Вчерашнее ночное видение прекрасного женского тела освещенного мягким живым светом все не исчезало у меня из памяти.
Марфа сама принесла в ведре из сеней воду, вылила ее в корыто, оставшееся в избе после моей вчерашней помывки, и начала медленно раздеваться. Для ощущения стриптиза не хватало музыки, шеста и публики. Девушка, между тем аккуратно умывалась, не расплескивая воду и осторожно опуская руки в корыто. В какой-то момент мне вдруг стало стыдно вот так в упор ее разглядывать, и я отвернулся.
В том, что и как она все делала, эротики не было и в помине. Может быть только немного кокетства. Кому же не приятно когда на него смотрят с нескрываемым восхищением.
Мне показалось, что она еще так безгрешна, наивна и, несмотря на реальные знания разных сторон жизни и недавний негативный опыт, чужое вожделение с собой никак не соотносит. А вожделение в избе конечно присутствовало. Жаль, одностороннее.
— Тебе нравится смотреть, как я причесываюсь? — вдруг спросила Марфа.
Я опять посмотрел на девушку. Умываться она уже кончила и теперь причесывалась, склонив голову на бок, отчего ее и без того невероятно длинные волосы казались еще длиннее.
— Нравится, — просто ответил я, думая о том, что если бы она сейчас направилась ко мне, нагая, с распущенными пушистыми волосами, так что бы оставшиеся сзади горящие лучины превратили их в светящийся нимб, то, то…
