Как она в полутьме избы сумело это заметить, я не понял, но спросить сил не было.
Я лежал с закрытыми глазами, пока не уснул. За исключением других снадобий, сон пока был моим единственным лекарством.
Разбудил меня свет. Я приоткрыл глаза и, не поворачивая головы, осмотрелся. Вставленные в специальное устройство горели сразу три лучины. В избе было так тихо, что когда отгоревшие части падали в специальную противопожарную плошку с водой, было слышно шипение.
Посередине избы стояла нагая женщина и расчесывала волосы. Я не сразу понял, что прекрасное видение мне не снится, и только спустя минуту догадался, кто это. В тусклом свете рассмотреть детали было невозможно, но и то, что я увидел, показалось неземным и прекрасным!
Живой свет лучин придавал коже розоватый оттенок. Распущенные волосы будто светились. Полутьма скрывала детали, дополняемые воображением.
Более прекрасного пробуждения трудно было пожелать. Боясь спугнуть это случайное чудо, я лежал, не шевелясь, наслаждаясь созерцанием.
Теперь глядя на девушку, я понял мотивы покойного казацкого атамана Панаса, собиравшегося украсить таким совершенством гарем одного из восточных владык.
Марфа причесывалась, медленно проводя гребнем от пробора до середины бедер, так длинны были волосы, Никакой эротики в ее обнаженном теле не было. Совершенство редко пробуждает платонические инстинкты. Такой красотой хочется только любоваться.
Не знаю, как она почувствовала, что я уже не сплю, но спросила, не поворачивая головы:
— Водицы не хочешь испить?
— Хочу, — смущенно откашлявшись, ответил я.
Девушка, ничуть не смущаясь своей наготы, вышла в темные сени и вернулась с той же деревянной кружкой, из которой я пил накануне. Поднесла мне воду. Я, стараясь не смотреть на нагое ее тело, принял кружку и жадно выпил до дна.
— Спасибо, — тихо сказал я, дрожащей рукой отдавая, пустую посуду.
— На здоровье, — равнодушно ответила она, тут же нарушая гармонию формы обыденностью содержания, и вернулась на старое место к лучинам и своему гребню.
Я отвел от Марфы взгляд и теперь просто смотрел перед собой. Говорить нам с ней было не о чем. Время шло, а она все так же медленно расчесывала свои волосы, глядя на свет догорающих лучин. Наконец последняя из них надломилась, вспыхнула и, прочертив в воздухе огненный след, зашипела в воде и погасла. И опять наступила тишина.
Я лежал в полной темноте, а перед глазами продолжал стоять идеальный женский образ. Скрипнула соседняя лавка. Я представил, как девушка лежит, закинув руку за голову, и так же как я, смотрит в чернильный мрак потолка.
— Трудно тебе было в плену? — тихо спросил я.
— Да, — просто ответила она, — я все время боялась. Особенно когда умерла мамка.
— Скоро вернешься к родителям, и все у тебя станет хорошо, — пообещал я, не умея правильно утешить. — Найдут тебе жениха, выйдешь замуж…
— Нет, я замуж не пойду, — неожиданно горячо заговорила она, — умолю батюшку, чтобы он отправил меня в монастырь… Мужчины такие… Я в плену видела…
Я понял, что она имеет в виду. Я сам, когда увидел, что вытворяют похотливые сторожа, оказался в шоке. Что же говорить о юной девушке оказавшейся свидетельницей грязного насилия. Впрочем, людское скотство не имеет ни пола, ни социальной принадлежности.
— Ты, Марфа, постарайся забыть то, что там видела. Таких скотов, как те казаки, немного. Хороших людей больше, чем плохих. А любовь это… — я замялся, не зная как объяснить, что бы она поняла, но ничего вразумительного не придумал. — Любовь это хорошо. Вот твои, батюшка с матушкой любят друг друга? И у тебя так будет.
Марфа долго не отвечала, и я решил, что она заснула. Потом вдруг тихо сказала:
— Моя матушка давно умерла, я ее совсем не помню, у меня мачеха…
— Мачеха, — повторил я следом за ней, понимая, что у такой красивой девушки с женой отца должны быть очень не простые отношения. Женщины редко прощают подобное совершенство. — Молодая?
— Нет, уже старая, ей двадцать семь годов…
Я чуть не засмеялся. Что-то у Марфы все кругом старики.
— Она тебя обижает?
Девушка на вопрос не ответила и, неожиданно для меня спросила:
— А почему когда я к тебе подошла, ты меня не тронул? Сил нет?
— Почему я тебя должен был трогать? — удивился я. — Тебе же этого не хотелось!
— Не знаю, меня все почему-то хотят потрогать. Я в монастырь уйду, там тихо, благолепно, все Господу молятся… Умолю батюшку, он меня и отпустит…
По поводу монастырского благолепия у меня существовали определенные сомнения. Люди и за глухими стенами остаются людьми, со всеми страстями, честолюбием и нереализованным желаниями. В закрытом пространстве это протекает еще сильнее, чем в обыденной обстановке.
Однако объяснять ей такую точку зрения было совершенно бессмысленно. Мне стало почему-то жалко что такая красота зачахнет в келье, не оставив после себя на земле потомство.
— Ладно, давай спать, утро вечера мудренее, поговорим об всем завтра.
Марфа не ответила. Я уже начал засыпать, когда она тихо произнесла:
— Я не могу спать, мне страшно…
— Здесь тебя никто не тронет, — сонно отозвался, — я же рядом.
— Нет, мне все равно страшно! — прошептала она.
Я окончательно проснулся. Девушка лежала тихо, но мне показалось, что она плачет.
— Если хочешь, иди, ложись со мной, — предложил я, не зная, как и чем ее утешить.
— А можно? — почему-то обрадовалась она.
— Конечно, лавка у меня широкая, места хватит, — опрометчиво ответил я, и представил, что она сейчас голой ляжет рядом, и что я тогда стану делать.
По полу протопали босые ноги, и ко мне прижалось что-то мягкое и теплое. Слава богу, Марфа оказалась одетой!
— Мне так страшно одной! — виновато прошептала она, обдавая лицо теплым дыханием. — А ты можешь меня потрогать?
— Могу, — ответил я, кажется, правильно поняв, что она имеет в виду, и погладил ее по голове. — Спи, уже поздно.
Глава 14
Весь следующий день я лечился. Постепенно силы возвращались, и к вечеру я уже вышел на улицу. Погода за те дни, что я пролежал, испортилась. Осень чувствовалась все сильнее. Моросил мелкий, холодный дождь, сырой, порывистый ветер рвал с деревьев первую желтую листву. Не успел я выйти за дверь избы, ко мне подошел Полкан. В отличие от большинства собак, бурно выражающих радость при встрече, сделал он это степенно, с чувством собственного достоинства. Выглядел он вполне здоровым и сытым.
— Здорово, пес, — сказал, — дай лапу!
Полкан заглянул мне в глаза и протянул лапу. Он все продолжал удивлять своими талантами.
— Любит тебя? — спросила, подойдя Марфа. До этого она наблюдала за нашей встречей, стоя в дверях избы.
— Не знаю, это у него нужно спросить, — ответил я, невольно вкладывая в слова, какой-то двойной смысл.
— Не знаю, это у него нужно спросить, — ответил я, невольно вкладывая в слова, какой-то двойной смысл. После неожиданной ночной близости, наши отношения остались на вчерашнем уровне. Утром девушка была так же рассеяна и подавлена, как и вчера и, теперь, пожалуй, впервые прямо обратилась ко мне.
— Ты меня любишь, Полкан? — шутливо спросил я у собаки.
Пес посмотрел своими умными собачьими глазами, широко зевнул, показывая великолепные клыки и розовый язык, и помахал хвостом.
