Пользуясь тем, что из дома меня не видно, осматриваю комнату. Все в ней мне знакомо, но… есть и небольшие отличия. В комнате беспорядок, но не такой, чтобы ее можно было сравнить с хлевом. Часть пола проглядывается, а вот стол и тумбочка завалены всяким хламом, поэтому аккуратной комнату тоже не назовешь. Стены, как и раньше, там, в другом мире, обклеены фотографиями и исписаны цитатами, но надписи явно другие. Фотографии более гламурные — по большей части портреты, а предметов и пейзажей меньше.
Фотографии более гламурные — по большей части портреты, а предметов и пейзажей меньше. Над кроватью висит снимок, на котором изображены мы. Это та самая фотография, которую я уже видел в книге — мы с Вив на балу в честь Дня святого Валентина.
Вив поворачивается и идет к окну.
Наши взгляды встречаются.
Ее тело сжимается, как пружина, но на этот раз Вив не кричит. Понимаю, что нужно подать знак, чтобы она поняла, что это я. И вдруг на меня снисходит озарение. Подняв руку, я легонько стучу по стеклу: 4-2-3. Ее напряженные плечи слегка расслабляются. Нажимаю на раму, и на этот раз она поднимается. Ее огромные, прекрасные темные глаза становятся еще больше, но Вив не кричит и стоит не шелохнувшись. В фундаменте здания есть выбоина, в которую, мне это известно, как раз помещается носок ботинка. Прежде чем вставить туда ногу, я еще раз внимательно смотрю на Вив, прижавшись грудью к карнизу. Прямо под окном в Спальне стоит кушетка, но я, забравшись на подоконник, не решаюсь двигаться дальше и замираю на месте, чтобы в случае необходимости соскочить вниз и скрыться в кустах.
Сидя на подоконнике и прислонившись спиной к раме, я, не отрываясь, смотрю на нее. Хотя я всеми силами старался сохранить в памяти ее образ, за два месяца все равно успел забыть, как она прекрасна. Даже в старой спортивной толстовке, с красными глазами и растрепанными волосами. С огромным трудом сдерживаю желание немедленно спрыгнуть с окна, преодолеть разделяющее нас пространство и заключить ее в объятия.
У Вив дрожат губы. Она продолжает стоять как вкопанная, но глаза ее сияют. Одной рукой она обхватывает себя за талию, а вторую подносит к губам, с трудом справляясь с дрожью. Понимаю, насколько разными глазами мы смотрим друг на друга. Мне известно, что ни я, ни она не привидения, не зомби и не еще какая-нибудь нечисть — но она-то этого не знает.
— Иди сюда, — шепчу я, протягивая руки. — Все нормально. Это я.
Вив судорожно хватает ртом воздух, но, похоже, основной барьер преодолен. Вытянув руки, она идет к окну, повинуясь зову тела, а не разума, влекущему ко мне. Оказавшись прямо передо мной, Вив замирает на месте, а я стараюсь сидеть тихо и не дышать. Страх на ее лице смешивается с недоверием. Она медленно, боязливо поднимает руку, чтобы дотронуться до моей щеки, и пальцы, коснувшись кожи, вздрагивают. Я, не отрываясь, смотрю ей в глаза, растерянные и полные недоверия. Вив гладит меня по щеке и проводит рукой по волосам, словно в поисках признаков подделки. Я стараюсь не рассмеяться — или не заплакать. Неожиданно силы ее покидают, и она садится на кушетку, не сводя с меня удивленных глаз. Ее рука, обвивавшая шею, сползает к подбородку; пальцы касаются губ.
— Это ты, — выдыхает Вив.
Я обнимаю ее и притягиваю к себе, а она судорожно хватает меня за плечи, за руки, словно стараясь удержать. Мы сливаемся в поцелуе, полном страсти и недоверия. Я наслаждаюсь прикосновением ее горячих сухих губ и жадно ловлю аромат ее кожи, дурманящий, как первый запах весны. Пальцы Вив гладят меня по подбородку; от этого у меня всегда по спине бежали мурашки. Проведя рукой по ее кудрям, я убеждаюсь, что даже став короткими, они не утратили своей былой привлекательности. Опустив руку на талию, я нахожу место, где тело не прикрыто пижамой, и начинаю гладить, чувствуя исходящий от гладкой, как шелк, кожи жар, в волнах которого мне хочется утонуть. Мы целуемся так, словно хотим поглотить друг друга без остатка, и я понимаю, что более возбуждающего ощущения я не испытывал за всю жизнь.
Начав задыхаться, мы нехотя размыкаем губы, но продолжаем сжимать друг друга в объятиях так крепко, словно наши тела слились воедино. Я покрываю поцелуями лоб над бровью Вив, и она не может сдержать вздох наслаждения, как это случалось всегда. Вив кладет голову мне на плечо, а я закрываю глаза, чтобы не дать улетучиться прекрасному моменту. Она крепко прижимается ко мне, обхватив руками, и вдруг замирает, превратившись в маленький неподвижный комок в моих руках.
Она крепко прижимается ко мне, обхватив руками, и вдруг замирает, превратившись в маленький неподвижный комок в моих руках.
Тишина такая, что слышно, как бьется сердце в ее груди.
Неожиданно тело Вив начинает судорожно сотрясаться.
Слегка отстранившись, чтобы посмотреть, что с ней, я понимаю, что она плачет.
— О… нет, — прошу я, вытирая слезы с ее щеки большим пальцем. — Все хорошо.
Она, не выдержав, громко всхлипывает, удрученно качая головой.
— Прости меня.
Я целую ее веки, пробуя на вкус горькие слезы. Из груди Вив вырываются долго сдерживаемые рыдания, и она прячет лицо у меня на груди.
Кто-то громко стучит в дверь.
— Вив? Что случилось? Открой.
Резко выпрямив спину, Вив смотрит на меня широченными глазами, словно я и вправду привидение.
— Отец.
— Да ничего, ничего, — говорю я, поворачиваясь к окну, — я сейчас выпрыгну.
— Нет! — чуть не кричит она, в последний момент заставляя себя понизить голос. — Не уходи, не оставляй меня.
Я смахиваю пальцем последнюю слезинку с ее лица, глядя в стремительно наполняющиеся паникой глаза.
— Вив, если сейчас не открыть дверь…
Взяв ее руками за голову, я прижимаюсь губами к ее губам.
— Я еще вернусь. Обещаю тебе.
Глава семнадцатая
Стоя на другой стороне улицы, я слежу за тем, как отец Вив обходит дом, словно караульный у форта Нокс. Трудно было предположить, что он поверит, будто все в порядке, увидев дочь в слезах. Через некоторое время свет в комнате Вив гаснет, и становится ясно, что нам обоим волей-неволей придется ждать до завтра.
Но что значит одна ночь по сравнению с двумя месяцами безнадежности.
На углу у школы тихо и темно, и я, никем не замеченный, вхожу в испускающий зеленое свечение волшебный портал. Боже, каким чудом кажется мне этот странный, но прекрасный свет! Оказавшись на другой стороне, я долго оглядываюсь, стараясь понять, туда ли я попал.
Взгляд останавливается на мемориальной доске, висящей на деревянном столбе, и я больше ничего не вижу вокруг. Сорвав снимок, сделанный на закате, я жадно изучаю его. Руки дрожат, но, дотронувшись до лица Вив на фотографии, я не испытываю успевшего стать привычным чувства опустошенности. Эти снимки два месяца, день за днем напоминали мне о том, что мне больше никогда не увидеть Вив, но сейчас, закрыв глаза, я чувствую ее запах, оставшийся на коже.
Не в силах совладать с собой, я срываю с доски еще одну фотографию. Потом берусь за открытку, потом за следующую, и так далее, уже не останавливаясь. Красные и белые ленты извиваются в руках, и я, смеясь, отбрасываю их прочь. Приколотый к доске плюшевый медвежонок падает на землю, и я едва сдерживаюсь, стараясь не хихикать с видом полного идиота. Но вся эта мишура больше ничего не значит. Когда я наконец беру себя в руки, столб становится тем, чем был тот, старый, что стоял здесь до аварии, — пустым и ничего не значащим бревном, а виски ноют от непривычного ощущения счастья, которого я давно не испытывал. Обрывки карточек с фальшивыми заверениями в вечной любви лежат на тротуаре, перемешавшись с увядшими мертвыми цветами и огарками свечей. Старательно собрав все это в кучу и убедившись, что на земле не осталось ни клочка фальшивой мишуры, я, блаженно улыбаясь, несу охапку на остановку, чтобы выбросить в стоящую там урну.
