Поднимаясь по неровной тропинке, ведущей к крыльцу, пытаюсь решить, что я буду делать, если окажется, что это не тот дом. Бежать? Попытаться объяснить, кого я ищу? Не могу даже представить себе, сколько времени — слишком поздно для визитов или, наоборот, слишком рано?
Пройдя примерно половину расстояния от улицы до входной двери, обращаю внимание на то, что в окне следующего дома под номером двадцать шесть горит свет. Других освещенных окон нет — только одно, на нижнем этаже, в задней части здания.
Взглянув на крыльцо дома, у которого я нахожусь, снова смотрю на освещенное окно. Если сначала попытать счастья там, где горит свет, по крайней мере не придется будить хозяев.
Иду прямиком по газону и, выбравшись на дорожку, ведущую к двери дома номер двадцать шесть, сворачиваю к крыльцу. Поднявшись по ступенькам и приложив палец к кнопке звонка, я останавливаюсь, чтобы подумать еще раз. Что если это не ее дом и я разбужу абсолютно незнакомых людей? И что я скажу Нине, если она дома? Как она меня встретит? Узнает или нет? Сделает вид, что мы незнакомы? Нет, на этот раз такой номер не пройдет. От этих мыслей меня отрывает громкий звонок за дверью. Вероятно, задумавшись, я слишком сильно надавил пальцем на кнопку.
Что делать? Бежать? Попытаться объясниться?
После долгого ожидания, показавшегося мне вечностью, я слышу за дверью звук шагов и одновременно осознаю, какую глупость совершил. Сейчас, наверное, три или четыре часа ночи, а я звоню в дверь чужого дома. Если бы кто-то пришел в такое время ко мне, я бы либо не подошел к двери, либо, подойдя…
Человек, находящийся за дверью, отодвигает засов.
Я, сдерживая волнение, делаю шаг назад.
Между дверью и косяком появляется небольшая щель, сквозь которую кто-то выглядывает.
Надо мной загорается свет, и я моргаю, чтобы привыкнуть к яркому освещению. Изучающий меня сквозь щель карий глаз расширяется. Я слышу изумленный вздох, и на пол падает миниатюрная игровая приставка.
Оуэн, что ты… — произносит женский голос, и дверь распахивается. Кам…
На ней нет фартука с узором из кур. Она не смеется. Не светится зеленым. Передо мной стоит Нина, глядя на меня огромными изумленными глазами. За дверью прячется мальчик в пижаме. На вид ему лет десять. Лицо бледное как мел. Нина смотрит на него так, словно только что осознала его присутствие, и закрывает дверь у меня перед носом.
Тем не менее ее реакция нравится мне куда больше, чем прием, который она оказала мне несколькими часами раньше, в кафе.
До меня доносится приглушенный шум голосов, и когда дверь наконец открывается снова, я вижу перед собой Нину. На этот раз в одиночестве. Она выключает лампу на крыльце и, осторожно выглянув наружу, затаскивает меня в дом. Закрыв дверь, Нина задвигает засов и смотрит на меня испуганно, как на человека, больного чумой, шаря по стене в поисках выключателя. Тусклая лампочка, освещающая прихожую, гаснет. Нина делает шаг вперед и, нащупав мою руку, гладит ее.
Я отстраняюсь — и тут же понимаю, как это глупо. Она развязывает тесемки, удерживающие висящие над дверью веревочные шторы, и опускает их. Непонятно, чего она хочет этим добиться, так как луна ярко светит в окна, освещая прихожую.
Покончив с занавесками, Нина смотрит на меня отсутствующим взглядом, словно пытаясь решить в уме какую-то сложную задачу. Я ежусь, но, кажется, не от холода. Никак не могу избавиться от воспоминаний о нашей последней встрече в кафе, когда она смотрела на меня полными жалости глазами. Жалости, которую испытывают к незнакомому человеку, с которым происходит что-то нехорошее.
Объясни, что все это значит, — требую я.
Что «все»?
Что это за зеленое свечение? Что происходит, когда проходишь сквозь него? Почему ты сделала вид, что не знаешь меня, когда я подошел к тебе в кафе?
Нина хочет что-то сказать, но я еще не закончил.
Откуда ты знаешь мое имя, если мы не были знакомы? Как так вышло, что ты живешь на одной улице с Майком, но ходишь в другую школу?
Вспоминаю перекресток у школы, изорванную белую ленту и разоренный мемориал.
И кто, черт возьми, испортил памятную доску, посвященную памяти моей девушки?
Нина указывает глазами на лестницу. Наверху, за перилами, виден вход в неосвещенный коридор.
Не говоря ни слова, она медленно выскальзывает из прихожей, и я бреду вслед за ней, ориентируясь по единственной горящей в доме лампочке — над кухонным столом. Нина закрывает за мной дверь, и мы оказываемся в помещении, где все окрашено в желтый цвет. Желтые шкафы, желтые столешницы… Даже стулья в кухне из желтого пластика. Глядя на них, кажется, что им место не в доме, а в конференц-зале космического корабля. Нина проходит в другой конец кухни и закрывает вторую дверь, за которой видна еще одна лестница.
Не хочу, чтобы брат нас слышал, — говорит Нина, — ты и так его уже напугал.
Только сейчас обращаю внимание на то, что одежда на Нине на домашнюю не похожа. На ней джинсы и свитер. Она либо встала слишком рано и успела одеться, либо не ложилась.
— А что с ним?
Он болеет, — отвечает Нина, помешкав. Я его еле уложила, и тут появился ты. Зачем ты прошел через портал? — спрашивает она неожиданно, всплескивая руками.
Я, часто моргая от удивления, гляжу на нее. Это не я должен объяснять ей, что и как сделал и зачем, а она.
Ты хотя бы понимаешь, где находишься? — спрашивает Нина.
Понятия не имею. Зато точно знаю, в каком я настроении. Сейчас я здесь все разнесу. В клочья.
Прошу тебя, успокойся, — говорит Нина, закрыв глаза и потирая рукой лоб. — Сейчас ты в моем доме — но там, где живешь ты, это не мой дом. Я не могу точно сказать, почему так получается, но… мы с тобой живем в похожих местах, хотя между ними и есть некоторые различия.
Где-то в передней части дома хлопает дверь.
Нина резко оборачивается и смотрит туда, откуда мы только что пришли.
Оуэн? — зовет она.
Это я, — отвечает женский голос. — А ты рано встала сегодня.
Слышно, как говорившая женщина бросает на стол связку ключей, потом, судя по скрежету «молнии», снимает куртку или сапоги. Нина в панике поворачивается ко мне и, схватив за руку, пытается оттащить к двери черного хода в задней части кухни. Я упираюсь ногами в пол. Она пытается преодолеть сопротивление, но ее сила и вес — ничто для бывшего футболиста.
Я упираюсь ногами в пол. Она пытается преодолеть сопротивление, но ее сила и вес — ничто для бывшего футболиста.
Ты должен спрятаться! — шипит она.
Кто это?
Прошу тебя, пойдем туда, пожалуйста!
Нина с трудом тащит меня к двери черного хода, но когда ей удается схватиться за медную ручку, выясняется, что замок заперт. Она машинально шарит по стене, стараясь нащупать ключ, висящий на крюке, но его там нет. Я сам, не выдержав, пытаюсь надавить на ручку в надежде, что она всё-таки поддастся, как будто удвоенные лихорадочные старания могут как-то воздействовать на замок.
Женщину в прихожей разбирает кашель курильщика. Звук приближается к кухне. Нина, развернувшись, смотрит на меня, как на вещь, которую она украла, с ужасом человека, понимающего, что полицейские вот-вот ворвутся в дом. Ее глаза, лихорадочно пошарив по кухне, останавливаются на двери, которую она закрыла, когда мы пришли.
