— Так вот почему ты не хотела, чтобы я ходил по улицам? — спрашиваю я. — Боялась, что я встречу кого-нибудь, кто сразу определит, что я не он?
Я пристально смотрю на нее, морщась от боли в колене, но Нина не поднимает глаз и ничего не отвечает. Оттолкнув ее, рывком откры ваю дверь.
— Тебе нельзя выходить…
— К черту.
— Тетя заметит!
Но я уже в коридоре, на полпути к лестнице. Позади открывается дверь, и сонный женский голос произносит: «Нина, что ты… Мне показалось…»
Не ожидая, пока Нина ответит, скатываюсь вниз по ступенькам и выбегаю на улицу.
В утреннем воздухе все еще чувствуется холод, но глядя на небо, можно предположить, что солнце скоро выйдет из облаков. Плюю на подъездную дорожку, ведущую к дому. Только на углу Дженисистрит я понимаю, что альбом все еще у меня в руке. Повинуясь первому импульсу, хочу забросить его в чей-нибудь двор, но, повертев ее в руках и осмотрев красный кожаный переплет, засовываю под мышку. Я не готов расставаться с альбомом, в котором есть прекрасная фотография Вив, каким бы мерзким мне ни казался антураж. Никогда не видел ее такой счастливой, как на той фотографии, где она держит под руку своего звездного квотербэка. От этой мысли в желудке возникает спазм, и мне приходится прикусить губу, чтобы справиться с болью. Осмотревшись, понимаю, Что на улице, кроме меня, никого нет, и это мне не нравится, потому что я в таком настроении, что готов разорвать первого попавшегося прохожего, Пусть тот, другой Камден потом разбирается с последствиями. А то у него жизнь, судя по всему, слишком уж сладкая.
Глава тринадцатая
На потолке в моей спальне есть пятно красной краски с размазанными краями, отдаленно напоминающее Юпитер. Заставив себя снова пройти через этот идиотский портал с зеленым свечением и вернувшись домой, весь день лежу, пялясь в потолок. После нескольких часов созерцания мне кажется, что, провалявшись еще некоторое время на кровати, я попаду в гравитационное поле красной планеты и буду вращаться вокруг нее, как спутник.
После того, что я видел, ничто уже не кажется мне странным.
Где-то под ухом звонит телефон. Порывшись под подушкой, нахожу его среди складок скомканной простыни.
— Алло?
— Камден? Где ты? Смена началась двадцать минут назад.
Смотрю в окно. Оказывается, уже вечер.
— Вот черт.
— Прошу прощения?
— Извините, сэр, я…
Глядя в глубину раскрытого шкафа, пытаюсь придумать какую-нибудь подходящую уважительную причину. Несколько рубашек каким-то образом еще висят в шкафу на вешалках, и это удивительно, потому что большая часть одежды лежит на дне. Куча росла постепенно, пока в один прекрасный момент не вывалилась на пол, как горный обвал. Из груды торчит белый рукав, похожий на флаг, с которым приходят парламентеры, чтобы подписать капитуляцию. Поверх кучи лежит белая спортивная толстовка с красной цифрой пять на груди. Увидев ее, сжимаю в кулаке телефон. Тот, другой Камден до сих пор играет под этим номером.
— Я уволился.
Нажимаю кнопку отмены вызова и выключаю телефон. Так легче отсечь попытки людей поговорить с тобой, если нет сил слушать их противные голоса.
Сгребаю валяющуюся на полу одежду, запихиваю ее в шкаф и, закрыв дверцу, прислоняюсь к ней.
Так, по крайней мере, я не вижу эту чертову красно-белую толстовку и могу не думать о нем. Да как я — вернее, он — может продолжать играть в футбол? Возможно, его нога не так изувечена, в этом разница? Боль была такая, что… Меня так усердно накачивали наркотиками, что я даже не помню, какая была боль.
Но в первый день, когда мне прописали физиотерапию, оказалось, что заново учиться ходить труднее, чем выполнить любую нагрузку, которую только мог изобрести мистер Рид.
Врачи сказали, что я вряд ли смогу играть. Вряд ли — значит: все, парень, твоя карьера окончена.
Вив была со мной в тот день. Она держала меня за руку, когда врач сказал мне об этом. Я сохранял присутствие духа до последнего и сломался, только когда все ушли и она осторожно легла рядом со мной на больничную койку. Вив гладила меня по голове. Волосы у меня были короткие и жесткие, и она сказала, что мне неплохо бы их немного отпустить. Потом она прислонилась щекой к моей щеке и тихонько сказала: «Да бог с ним, с футболом. У тебя есть я, а у меня ты».
Она оставалась рядом со мной, днем и ночью, и мы вместе наблюдали за тем, как жизнь катится под откос. В том месяце ушел отец. Мама превратилась в одержимого трудоголика. Команда не одержала без меня ни одной существенной победы. Но Вив была со мной.
Украденный у Нины альбом лежит на полу возле кровати. Я открываю его на той странице, где напечатана фотография с Красной королевой и королем, и провожу пальцем по прекрасному лицу Вив. Она улыбается, как настоящая королева. Когда я ушел из команды, она бросила свою группу поддержки. Думаю, она не понимала тогда, что, выбрав меня, растеряет всех подруг. Но… эта… фотография как бы возвращает ее на то место во Вселенной, где ей положено находиться.
Не знаю уж, была бы она счастливее, если бы жизнь сложилась так, как на этой картинке, или нет.
Около десяти часов желудок выводит меня из состояния полусна. Включаю айпод в надежде заглушить музыкой урчание в животе, но через некоторое время мне начинает казаться, что желудок переваривает сам себя, и я неохотно встаю и плетусь на кухню. В доме темно. Машины на подъездной дорожке нет. Мама или уснула в офисе, или засиделась допоздна за работой. В вазе с фруктами никаких сообщений не наблюдается.
Беру из шкафа коробку с зерновыми подушечками, но там за исключением пары засохших огрызков, сиротливо перекатывающихся по дну, ничего нет. Копаюсь в буфете и, не обнаружив ни крошки, перехожу к холодильнику. Наконец у задней стенки морозилки, за упакованной в целлофановый пакет с застежкой форелью, которую мы выловили еще с отцом, когда последний раз были на озере, мне удается найти пару промерзших сдобных вафель. Искать на упаковке срок годности бессмысленно — ясно, что он давно истек. Разогреваю желтые круглые вафли, пока они не становятся более или менее мягкими, обильно намазываю арахисовым маслом, которое, похоже, испортиться просто не может, и возвращаюсь в спальню.
На полпути, в гостиной, замечаю мерцающий на трубке беспроводного домашнего телефона сигнал автоответчика, свидетельствующий о наличии не прослушанных сообщений. Облизав испачканные арахисовым маслом пальцы, я нажимаю кнопку и слушаю запись, оставленную школьным секретарем по поводу моего отсутствия в школе, сообщение от моего бывшего начальника и два от отца. Их я стираю, не прослушав. Очистив список неотвеченных звонков, возвращаюсь в кухню и оставляю в вазе для мамы записку.
Мам.
Почувствовал себя плохо. В школу не ходил. Сейчас лучше. Завтра понадобится объяснительная для секретаря.
Кам
Забросив альбом под кровать, заваливаюсь спать. Простыни воняют немытым телом. Провалявшись весь день в джинсах, чувствую, что натер промежность. Раздеваюсь до трусов, взбиваю подушку, ложусь и даю себе слово не думать. Ни о Нине, ни о зеленом свечении, ни о футболе, ни даже о Вив — словом, обещаю выбросить из головы решительно все. Нахожу в памяти айпода композицию с мощной басовой партией и без слов.
