— Какой-такой русич, куда? — к нему пробивались, кто-то уже схватил за повод его коня.
— Пулад! — выкрикнул Василий, признав враз прежнего соратника своего.
Пулад, не понимая еще, приблизил, вчуже озирая всадника и коня, так некстати выросшего перед ним.
— Пулад, это я, Васька! Ай, не узнал? — требовательно повторил Василий, с падающим сердцем начав понимать, что ежели Пулад не захочет его признать, ему — лежать тут обезглавлену, среди этих трупов, и никто его не признает уже, и никто не вступится.
— Юзбаши?! — веря и не веря вопросил Пулад, подъезжая вплоть. — Оставь! — недовольно бросил он воину, ухватившему за повод Васильева коня, и тот без слова отпустил, отступя посторонь.
— Идигу? — вопросом на вопрос отмолвил Пуладу Василий. Тот молча кивнул.
— Керима помнишь?! — Василий решил тотчас перейти в наступление, без долгих подходов. — Спасай! Он у Шадибека; быть может, еще не убит!
Пулад тянул молча и мрачно: «Во дворец не пробиться!» — отверг. — Там режут всех! Только ежели повязан…
— Пошли кого! — перебил Василий. — Али со мной поезжай! Я тут от великого князя Московского послан! — прибавил, чтобы Пуладу стало вразумительно, кто перед ним. Пулад глянул на него уважительно.
— Не врешь, сотник? — вопросил, и тут же повинился: — Прости! Кровь очи застит!
В это время в палатах дворца раздался дикий, душераздирающий крик многих голосов и женский визг.
— До гарема добрались! — сказал Пулад. — Верно, и Шадибека уже кончили!
Визг прекратился, перейдя в жалобный плач и стон. Из дворца начали выводить перевязанных полоняников.
— Керим! — вдруг выкрикнул Василий, признав сотника в связанном окровавленном пленнике.
— Ну же Пулад! — требовательно выкрикнул он, и тот, подчиняясь по старой привычке железному голосу своего бывшего командира, поскакал следом.
— Этого — мне! — воин, растерянно глянув на Василия и Пулада и признав, видно, в последнем своего начальника, шатнувшись, отпустил конец аркана, которым был связан Керим, и его тотчас подхватил Василий. Кметь, видно, хотел поспорить. Но в этот миг на площади показался сам Идигу со своими нукерами, а Василий, дабы не спорить, сунул ратному в руку серебряный даргем, и тот отстал.
Идигу ехал, сутулясь, глядя перед собой. Морщинистое лицо его было сурово и недвижно, в глазах вспыхивали и гасли искры невольного торжества. Он поднял руку, повелел негромко: «Кричите: Слава Булат-Салтан-хану!» К нему подошел перевязанный незнакомый бек, протягивая какой-то тяжелый сверток, с которого капала кровь. — Голова Шадибека! — догадал Василий, и вчуже испугался этого старого эмира, который доселе держал в своих руках трон Большой Орды и распоряжался жизнью ее ханов.
«Вот также он говорил с Витовтом накануне сражения на Ворскле!» — подумалось.
Ничего не понимая, Керим с глазами, залепленными кровью, молча прижимался к его стремени, не ведая еще, смерть или спасение ему предстоят.
— Прощай, Пулад! — вымолвил Василий. — Надеюсь, когда схлынет эта беда, ты навестишь старых друзей.
Он дернул за веревку, заставив Керима бежать вслед за лошадью, а в ближайшем переулке остановил и помог взобраться на круп коня.
— Ты, Васька? — вымолвил Керим, начиная понимать, что остался жив и спасен.
— Я! Держись! Поскачем! — примолвил Василий, и почуя, что Керим прочно ухватился за его пояс, погнал в опор. Все мнилось, что вот-вот догонят и убьют! Назади все еще кого-то имали, били, раздавались жалкие крики, там и сям вспыхивали пожары. Он петлял по улицам, увертываясь от мест, где его могли бы схватить, и уже к закату вымчал наконец в степь. Было еще опасение, что и юрты Шадибековых нукеров пограблены, и увидя кучку верхоконных, так и подумал было, но оказались свои — убеглые, что ждали тут, не ведая еще, какая и чья настала власть и кому надобно приносить присягу. Только переговорив с ними, Василий понял, что они с Керимом спасены. В черевах, как отпустило, и с облегчением пьяная усталость подошла. Едва доехал, едва сумел помочь занести в юрту Керима — женка которого, мгновенно уняв поднявшийся было плач, тотчас распорядила греть воду, готовить травы и ветошь. Видимо, не впервой выхаживала раненого мужа, не растерялась и в этот раз.
К ночи, вымытый и перевязанный, Керим лежал в кошмах, благодарно взглядывая на Василия. В котле доваривалась шурпа, а женщины уже по-деловому суетились, доставая то и другое. И чья-то прохладная юная рука коснулась его щеки: то Кевсарья молча благодарила Василия за спасение ее отца.
Пулад приехал на другой день, к вечеру. Сидел, долго глядя на Керима. Сказал:
— Идигу велел разыскать всех, кто защищал Шадибека и убить. Я сказал, что ты помогал нашим! Пусть Васька подтвердит! Не то убьют нас обоих!
— Самому Идигу сказать? — вопросил Василий, вставая и застегивая пояс. — Едем!
Пулад угрюмо взглянул на него, потом медленно улыбнулся:
— А ты все такой же, юзбаши! Не изменился совсем!
Ехали степью, конь о конь, и Пулад, оттаивая, сказывал о себе, о том, как чуть не погибли, пробираясь к дому, о том, как пошел служить к Идигу, поминая завет Василия — служить сильному. Был и в Заволжье, и в Крыму, с письмом Идигу ездил к Железному хромцу в Самарканд и видел там испанских послов, а было то перед самою смертью Тимура. И опять чудом выбирался обратно, едва не угодивши в полон.
— Я тебя-то не враз признал! — повинился Василию. — А как ты приказал… тогда и воспомнил, словом!
Была уже глубокая ночь, но Идигу не спал, и скоро привял своего сотника с его русским спутником. Остро взглядывая в лица, выслушал обоих.
— Ты дрался в войске Витовта, против меня, Пулад! — сказал Идигу, и в голосе прозвучало не то предостережение, не то угроза.
— И я дрался против тебя, повелитель! — смело возразил Василий, глядя в глаза Идигу. — И я же посоветовал Пуладу бросить бездарного Тохтамыша и служить тебе!
Тень довольной улыбки тронула лицо старого волка.
— А ты, русич, — высказал он, — передай своему коназу, что его заждались в Орде!
Сказал, и у Василия по спине поползли холодные мураши, столько было во вроде бы добродушных словах Идигу скрытой жестокой угрозы.
— Ты от кого прибыл?
— От боярина Федора Андреича Кошки! — отмолвил Василий. — С его сыном Никифором.
— Что ж сам-то он не прискакал?
— Недужен. Не встает!
Идигу покивал головой, пожевал губами, подумал, высказал:
— Идите. Вашего Керима не трону. Пусть верно служит новому хану Большой Орды!
Над степью волоклись низкие серые тучи. Волга засинела и потемнела, начиная выходить из берегов. Где-то в верховьях шли непрестанные дожди. Подходила осень. Теперь, когда Василий приезжал к другу, Кевсарья выбегала навстречу гостю, убирала его коня, подавала воду для рук и наливала кумыс за едой.
Где-то в верховьях шли непрестанные дожди. Подходила осень. Теперь, когда Василий приезжал к другу, Кевсарья выбегала навстречу гостю, убирала его коня, подавала воду для рук и наливала кумыс за едой. Керим уже начал вставать, садиться в седло. Раны его понемногу затягивались.
Как-то уже настойчиво засиверило, подступали холода, и белесое небо готово было вот-вот просыпаться снежною крупой, — они стояли вдвоем у коновязей, беседуя о делах тверского великого князя Ивана Михайловича, который, кажется, одолевал двоюродника, перевесив его серебром, и невдолге должен был получить у Булат-Салтана ярлык на свою вотчину и спорные с Юрием Всеволодичем Холмским земли. Дул ветер. Кевсарья выглянула из юрты, созывая их к выти[43].
