Открывая следующую бутылку, она улыбнулась Полковнику:
— Этот раунд ты выиграл. А худший день?
— Самый страшный день был, когда ушел папа. Он у меня старый — сейчас ему лет семьдесят, — и когда он на маме женился, уже старый был, и даже при этом он ей изменял. Она его застукала, взбесилась, он ее ударил. Она его выгнала, и он ушел. Я был тут, мама мне позвонила, но про измену и про то, что он ее побил, рассказала только потом. А тогда просто сообщила, что он ушел и больше не вернется. И я его больше не видел. Когда я только узнал, я целый день ждал, что он позвонит мне и объяснит. Но он не позвонил ни тогда, ни позже. Я?то надеялся, что он хоть попрощается или типа того. Это был самый плохой день в моей жизни.
— Черт, меня ты опять сделал, — признался я. — У меня худший день был в седьмом классе, когда Томми Хьюит нассал на мою спортивную форму, а учитель сказал, что я обязан переодеться или он мне двойку поставит. Двойка по физре в седьмом классе, понимаете? Есть вещи и пострашнее. Но тогда для меня это значило очень много, я заплакал, попытался объяснить преподу, что произошло, но мне было дико стыдно, а он орал, так что я надел эти зассанные шорты с футболкой. В тот день я перестал переживать из?за того, что делают другие люди. Вообще перестал расстраиваться — из?за того, что я лузер, что у меня нет друзей… и все дела. Так что в целом, наверное, мне это пошло на пользу, но тогда я чувствовал себя просто кошмарно. Ну, вы представьте, я играю в волейбол или во что там в обоссанной майке, а Томми Хьюит похваляется перед всеми своей выходкой. Хуже со мной ничего не было.
Лару моя история рассмешила.
— Майлз, изви?ини.
— Все нормально, — ответил я. — Главное, ты про себя тоже расскажи, чтобы и я посмеялся. — Я улыбнулся, и мы еще похохотали вместе.
— Мой лучши?ий день, наверное, был одновременно и?и худши?им. Потому что мне при?ишлось все оставить. Ну, то есть, может, вам это покажется глупым, но и?и детство кончилось, ведь, как прави?ило, двенадцати?илетним не при?иходится разби?ираться с формами W?2.
— Что это за формы W?2? — не понял я.
— Вот об этом и?и речь. Налоговые документы. Так вот. Тот же самый день.
Я думал о том, что Ларе всегда приходилось говорить за родителей, и она не научилась говорить за себя. Я тоже это плохо умел. Эта важная черта была у нас общей, такой личный выверт, которого не было ни у Аляски, ни у кого другого, хотя по определению получалось, что мы с Ларой ничего друг другу сказать не могли. Так что, может, все дело было в предзакатном свете, блестевшем в ее темных, подкрученных наскоро волосах, но мне вдруг захотелось ее поцеловать; чтобы целоваться, говорить не обязательно, воспоминания о том, что меня вырвало ей на джинсы, после чего мы долго не разговаривали, растаяли как дым.
— Такуми, теперь твоя очередь.
— Худший день в моей жизни, — начал он, — девятое июня двухтысячного года. Умерла моя бабушка, которая жила в Японии. Она погибла в автокатастрофе. А я должен был лететь к ней через два дня. Я думал, что проведу все лето с ней и с дедушкой, а получилось, что прилетел на похороны, и это была наша первая встреча — до этого я видел ее только на фотографиях. Похороны проходили по буддистской традиции, ее кремировали, но до этого, ну, не по?буддистски все было. То есть… с религией там все сложно, немного буддизма, немного синтоизма, но вам это неинтересно, суть в том, что ее сожгли на этом самом… на погребальном костре. И вот представьте, я ее увидел впервые в жизни перед сожжением.
И вот представьте, я ее увидел впервые в жизни перед сожжением. Самый страшный день в моей жизни.
Полковник закурил сигарету, бросил ее мне, а для себя достал еще одну. Меня это пугало — когда он угадывал, что я хочу курить. Мы действительно были похожи на старую семейную пару. Мелькнула мысль и о том, что неразумно бросаться зажженными сигаретами в сарае с сеном, потом беспокойство прошло, но я искренне старался не стряхивать на сено пепел.
— Пока не ясно, кто победит, — высказался Полковник. — Еще соревнуемся. Твоя очередь, дружище.
Аляска лежала на спине, положив руки под голову. Она заговорила негромко и быстро, но тихий день уже превращался в еще более тихий вечер — зимой насекомых не стало, — и слышали мы ее хорошо.
— На следующий день после того, как мы с мамой съездили в зоопарк, где ей понравились обезьяны, а мне медведи, была пятница. Я вернулась домой из школы. Она обняла меня, велела идти учить уроки в свою комнату, пообещав, что потом можно будет посмотреть телик. Она сама сидела на кухне за столом, наверное, а потом вдруг как закричит, я выбежала, а мама упала на пол. Она тряслась, запрокинув голову. И я пересралась. Надо было девятьсот одиннадцать набрать, а я вместо этого раскричалась и расплакалась, через некоторое время мама перестала дергаться, и я подумала, что она уснула и что у нее прошло то, что заболело. И я просто сидела рядом с ней на полу, пока через час не пришел папа. Он закричал: «Почему ты девятьсот одиннадцать не вызвала?», попытался ей искусственное дыхание сделать, но она к тому времени уже совсем мертвая была. Аневризма. Самый плохой день. Я победила. Пейте.
И мы выпили.
С минуту все молчали, а потом Такуми спросил:
— Папа винил тебя в этом?
— Нет, когда первая реакция прошла, он ничего больше не говорил. Но винил, конечно. Как же иначе?
— Ты же совсем маленькая была, — не согласился он.
Я был настолько удивлен и смущен, что просто не мог ничего сказать, я пытался как?то соотнести это с тем, что Аляска говорила о своей семье раньше. Шутка про «тук?тук» — в шесть лет. Мама раньше курила — а теперь уже нет, очевидно.
— Да. Маленькая. Маленькие вполне могут девятьсот одиннадцать набрать. Они только этим и занимаются. Дай вина, — сказала она совершенно без эмоций. И стала пить, даже не приподняв голову.
— Извини, — сказал Такуми.
— Почему ты мне этого раньше не рассказала? — тихо спросил Полковник.
— Разговор на эту тему не заходил.
На этом вопросы закончились. Что в такой ситуации еще скажешь, черт возьми?
Тишина потом длилась очень долго, мы передавали вино по кругу, потихоньку пьянели, и я вдруг заметил, что думаю о президенте Уильяме Маккинли, это третий по счету американский президент, которого убили. Он прожил несколько дней после того, как в него стреляли, и под конец его жена начала плакать и кричать: «Я тоже хочу уйти! Я тоже хочу уйти!» Собрав последние силы, Маккинли повернул к ней голову и ответил: «Мы все уходим».
Это событие было главным в жизни Аляски. Теперь я понял, что она имела в виду, когда прибежала в слезах, сокрушаясь о том, что она все портит. И кого она имела в виду, говоря, что всем делает только хуже. Для нее это было «всё» и «все», и я невольно представлял себе маленькую, худенькую восьмилетку с запачканными пальцами, которая смотрит на свою бьющуюся в конвульсиях маму. Потом Аляска садится рядом с ней; непонятно, умерла она уже или нет, я думаю, что дышать она к тому времени уже перестала, но еще не остыла. И пока над ней кружила смерть, малышка сидела рядом с ней в тишине. А потом, уже в нынешней тишине и опьянении, я вдруг представил, как Аляска тогда себя чувствовала — крайне беспомощной, ведь ей даже не пришло в голову сделать то единственное, что она могла: вызвать «скорую».
Мы со временем понимаем, что родители не могут ни сами спастись, ни спасти нас, что всех, кто попал в реку времени, рано или поздно подводным течением выносит в море, то есть, короче говоря, мы все уходим.
И она стала импульсивной, испугавшись своего бездействия настолько, что теперь, наоборот, никак не может угомониться. Когда Орел припугнул ее исключением, Аляска, наверное, назвала Марью, потому что ее имя первым пришло в голову, потому что ей совсем не хотелось, чтобы ее выгнали из школы, а мыслить ясно она была не в силах. Я уверен, что Аляска просто жутко перепугалась. Но, что важнее, может быть, еще больше она боялась того, что ее снова парализует страх.
