* * *
Все закончилось — отроки, образовав неровный круг, окружили пешцев. Ратники, хищно поглядывая на журавлевцев, неторопливо перемещались внутри этого круга, при их приближении всякое шевеление замирало.
Егор, поднявшись на стременах проорал:
— Кто может, встать! Встать, я сказал! Кто не сможет подняться, тех добьем!
Журавлевцы начали медленно подниматься с земли.
— Скидывай доспех, сходись на середину! — продолжал командовать десятник. — Арсений, там кто-то в поле копошится, возьми двоих, добей или гони сюда! Коней ловить потом будешь, людей собирай! Михайла, дай Савелию пятерых отроков, пусть возниц развяжут и гонят обоз сюда!
По всему пространству, только что бывшего полем брани, началось деловитое шевеление. Пленных сгоняли в загон для скотины, по сжатому полю гнали выживших при падении с коня всадников, стаскивали в кучу трофейное оружие. Егор взмахом руки подозвал к себе Мишку.
— Ну… боярич, заклад твой! Вместо пятнадцати, восемнадцать конных ссадил, некоторые, правда, живы, но это неважно. Умеешь… так твоему деду и скажу! А заклад — с меня.
— Да ладно, дядька Егор…
— Нет не ладно! Слово воина — золотое слово! Воинские пояса ваши, а мечи на них навесить… это уж как Корней решит. Я бы навесил. Ну-ка, держи. — Егор сунул Мишке копье. — Вон того добить надо. Давай!
«Едрит твою… раненых добивать! Проверяет или это ритуал, без которого ратником не станешь? Не очковать, сэр Майкл, они все равно обречены!»
— Давай, давай! — понукнул Егор. — Этого добьешь, передай копье следующему. Раненых много, на всех твоих отроков хватит!
Мишка, чувствуя, как вспотела внутри латной рукавицы ладонь, перехватил копье поудобнее и, стараясь не глядеть в лицо раненому, ударил лежащего на спине журавлевца в горло. На предсмертные судороги можно было не смотреть, но хрип лез в уши и показался Мишке страшно долгим, заставив бороться с приступом тошноты. Слишком разные вещи — убивать в бою или вот так.
— В глаз надо было. — Наставительно пробурчал Егор. — И ему отойти легче, и одежду кровью не замараешь. Чего позеленел-то? Тошно? Ну, отъедь в сторонку, да опростайся, только не на виду. Эй, парень! Тебя как звать-то? Фаддей? Гляди-ка, тезка Чумы! Бери копье, отрок Фаддей, да вон того добей, вишь, как мучается, помоги отойти с миром.
Фаддей вопросительно глянул на Мишку, тот лишь кивнул, подтверждая приказ десятника, потом отвернулся. Егор был прав — тяжело раненые все равно умрут и избавить их от лишних мучений, казалось бы, благое дело, но заставлять мальчишек…
Передавая друг другу окровавленное копье, отроки по очереди прекращали мучения тяжело раненых журавлевцев.
Кто-то бледнел, кто-то закусывал губу, кто-то не мог попасть в убойное место с первого раза, но не отказался никто.
«XII век, отношение к жизни и смерти — даже и сравнивать нельзя с тем, что будет девятьсот лет спустя… и у детей тоже. Да, пожалуй, это, все-таки, ритуал. Не в бою, а именно сейчас ребята приобщаются к таинству смерти… вернее сказать: к таинству прерывания чужой жизни, а еще к ним должно прийти понимание того, что и они могут оказаться лежащими вот так, ожидая беспощадного, но милосердного, черт побери, удара. Вот о чем толковал Алексей — воину не все равно, как уйти из жизни! Почтить смертельным ударом! Последний знак уважения одного воина другому. Это — рыцарство, а не размалеванные щиты, да плюмажи на шлемах. А выто-то, сэр: раненых добивать, раненых добивать… слюнтяй гуманитарный! Стоп! А это что такое?»
Один из журавлевцев с залитым кровью лицом, до того, видимо, лежавший без сознания, откатился в сторону от нацеленного на него копья, затравленно огляделся и, поняв, что деваться некуда, торопливо осенил себя крестным знамением.
— Отставить!!! Отрок Феоктист, отставить!
Феоктист растерянно оглянулся на Мишку, потом на Егора, снова глянул на Мишку и застыл с копьем в поднятой руке. Мишка осадил коня прямо над раненым и спросил:
— Ты христианин? Православный?
— Д-д… — Раненый отхаркнулся кровью прямо себе на грудь и прохрипел: — Да, вевую… в Осса и Сыа и… — недоговорил и снова закашлялся.
Мишка соскочил на землю, не глядя, взмахом руки подозвал на помощь кого-то из отроков, помог раненому сесть и сунул ему в рот горлышко баклажки с водой. Дождавшись, когда тот напьется, снова спросил:
— Христианин? Тебя куда ранило?
— По гоове… и яых…
— Язык прикусил?
Раненый кивнул и начал заваливаться на бок, видать, попало ему крепко. Мишка поднял голову и нашел глазами Егора.
— Дядька Егор! Тут еще христиане могут быть. Отпустить бы, они и так в утеснении от язычников.
Егор спорить не стал, лишь пожал плечами и указал все еще ожидающему Феоктисту на следующего раненого.
— Возьми кого-нибудь в помощь, — приказал Мишка спешившемуся рядом Иоанну — оттащите этого в сторонку, а я еще христиан поищу.
* * *
Подъехав к загону, Мишка оглядел сидящих на земле пленных и выкрикнул:
— Христиане есть?!
Несколько лиц повернулось к нему, но большинство пленных остались неподвижными, не отозвался никто. Мишка обнажил голову, осенил себя крестным знамением и повторил вопрос, изменив формулировку:
— Я — боярич Михаил! Именем Господа Бога нашего Вседержителя вопрошаю: православные, отзовитесь!
Двое пленных, сидевших рядышком, переглянулись, потом поднялись на ноги.
— Мы православные!
«Заставить прочесть «Отче наш» или «Верую»? Некогда проверять, там раненых добивают».
— Пойдете со мной, надо среди раненых братьев во Христе поискать!
— Нету там! — отозвался один из пленных. — Был один, да убили, а больше нету.
— Господь милостив, жив он, — возразил Мишка — только ранен. Пошли, поможете ему.
* * *
Раненый, которого отроки оттащили в сторону от остальных, был в сознании, но плох.
— Эх, котомки-то за оврагом остались! — Посетовал один из пленных.
— Эх, котомки-то за оврагом остались! — Посетовал один из пленных. — У меня там травы лечебные — жена в дорогу дала.
— Янька, оставляю братьев во Христе на тебя! — распорядился Мишка. — Найди, чем перевязать, пристрой в каком-нибудь доме, и пусть сидят, пока мы не уйдем. Раненого теребить нельзя, с его раной надо несколько дней в покое полежать.
— Отпускаешь, значит, боярич? Спаси тя Христос.
— Конечно отпускаю, а как же иначе? Скажи-ка… прости, имени твоего, брат, не ведаю…
— Ферапонтом крещен. Это — Ферапонт указал на своего товарища — Борис, а это Софрон. Боярич… такое дело… зять у меня там. — Ферапонт качнул головой в сторону загона с пленными. — Нельзя ли и его… у дочки детишек четверо…
— Что ж ты дочку за нехристя отдал?
— Грех, конечно, — Ферапонт вздохнул — но все ж лучше, чем за горку уведут…
— Это верно… Янька, скажешь, чтобы отпустили.
— Слушаюсь, боярич!
— Спаси тя Христос, брат Михаил!
— Не за что… скажи-ка лучше: там, за оврагом воинская сила есть еще?
— Десяток лучников, возницы с телег — полтора десятка, тоже при оружии, да те, кто отсюда сбежать успели. Перхун, будь он неладен, прости Господи, тоже утечь успел.
— Перхун? Это рыжий такой, здоровый? — вспомнил Мишка командира пешцев.
— Он. Полусотник пешего ополчения.
— И что ж, будут там держаться или уйдут, как думаешь?
— Перхун не уйдет — упрямый, да и выслужиться хочет. И не пройти вам — переезд загородили так, что только пешему пролезть, ну… может быть, коня в поводу провести можно, а с телегами не пройдете. Уходили бы вы отсюда, не дай Бог, Перхуну подмога подойдет — нас-то на телегах для скорости привезли, а еще полусотня пешком идет. До темноты могут успеть… пожалуй. Хотя, далековато…
