— Почему две? — тут же прицепился боярин Федор. — Здесь везде по четыре литеры!
Роська недоуменно оглянулся на Мишку, но тот демонстративно уставился в стену.
— Так, боярин… это же нули.
— Ну и что?
— Первый ноль означает, что нет тысяч, а второй, что нет сотен. — Принялся объяснять Роська. — Десятков девять и единиц девять, вот и получается девяносто девять. А вот сто второй. Тысяч тоже нет, вместо них ноль, сотня одна — вот единица, десятков опять нет, вместо них ноль, а единиц две — вот двойка.
— Угу…
Боярин Федор снова полез в бороду — сказанное Роськой совершенно не укладывалось в систему его понятий о счете и числах. Вместо привычных литер «червь» и «фита» на столе перед ним были нарисованы две совершенно одинаковых хвостатых загогулины, означавших, по словам мальчишки число девяносто девять. Да еще какой-то непонятный «ноль», который, оказывается, означает полное отсутствие чего-то там… а зачем он тогда вообще нужен?
Мишке, в свое время, стоило огромного труда внедрить в головы отроков позиционную систему счисления. Дело дошло даже до игры в «солдатики», когда на столе выстраивались десятки и сотни глиняных фигурок.
— Так… Василий… и для чего тогда надо было делать запись из четырех литер, если две левые… ничего не значат? — Формулировка вопроса явно далась боярину с трудом.
— Ну почему же не значат? — Роська умел быть въедливым, как пожарный инспектор. — Они значат, что тысяч нет и…
— Ладно, ладно… значат, так значат… — Федор утер со лба пот, а Коней глянул на Роську, как на заразного больного. — Но зачем четыре литеры, если, как я понял, можно обойтись двумя? Я ведь правильно понял?
— Да, боярин, можно. А зачем… — Роська надолго задумался. — Не знаю, зачем, но для чего-то надо было. На железе же цифры выбивали, не просто же так.
— А подумай-ка еще! — влез в разговор Корней. — Гляди: ровно-то как выбито, аккуратно! Это труда-то сколько! И на каждом шлеме. Ну не зря же силы и время тратили?
Роська, за отсутствием растительности на лице, полез скрести в затылке, а Мишка, почему-то вспомнил, об оригинальной привычке Стерва чесать, в аналогичной ситуации, поясницу.
— Ну, не знаю, — неуверенно произнес, наконец, Роська — может быть, про запас?
— Какой запас? — чуть не хором вопросили Федор и Корней.
— Это… если они еще больше шлемов делать собирались… Ой! У Журавля что, тьма шлемов накована?
— …!!!
Мишка даже и не представлял себе, что боярин Федор способен столь витиевато сквернословить, впрочем, Корней от приятеля юности не отстал, и, хотя озвучивали они разные тексты, дуэт получился, просто «не в сказке сказать, ни пером описать».
Роська уставился на начальство со смесью испуга и удивления — слыхать-то он еще и не такое слыхал, но ругань-то была реакцией на его слова, вроде бы, никакой крамолы в себе не содержавшие!
— Следующего звать? — деловито осведомился Мишка, чтобы прервать затянувшуюся паузу.
— Не надо… — Корней махнул рукой — и ты, Василий, ступай. Молодец, хорошо выучился.
— Рад стараться, господин сотник! — гаркнул Роська так, что впавший в задумчивость Федор даже вздрогнул, потом четко развернулся через левое плечо и вышел из горницы.
— Михайла, чего ты там стоишь? Иди сюда, садись, дальше думать будем.
Мишка, помянув мысленно, что все время забывает подкинуть матери идею карманов, вытащил из малого подсумка цепочку с «номерным медальоном» и положил ее на стол перед дедом.
— Вы не обратили внимания на то, что такая у каждого журавлевца на шее висит?
— Да у них на шеях, чего только не висит, язычники же! Кхе! Хотя, вроде бы, да. А Федя? Не заметил?
— Да на них серебра больше трех пудов собрали, даже странно: откуда столько? Перстни, кольца, браслеты, ожерелья… всего и не упомнишь. — Федор сожалеющее вздохнул, его-то людям от всего этого богатства достался сущий мизер. — А что такое?
— Поглядите, господа бояре: здесь тоже цифры выбиты. Я проверил и получилось, что одна и та же запись у каждого журавлевца сделана вот на такой пластинке, на доспехе, выжжена на сбруе и седле, на сапогах, даже на одежде вышита. Это — порядок, господа бояре. Очень жесткий и очень правильный. Хозяина любой вещи по этой записи можно определить, а если еще есть и списки, то всегда известно: сколько чего людям выдано, сколько на складе в запасе лежит. Это — порядок, придуманный для большого войска, а не для тех трех сотен, которые у Журавля есть. Ведь ты же, господин воевода, не знаешь, чего и сколько у каждого ратника имеется?
— Ну, примерно, конечно, знаю. Но, что б так точно… я же по кладовкам у них не шарю.
— А Журавль знает! И я тоже, про своих отроков знаю! — Мишка заметил, что его слова очень не понравились деду, и тут же решил разрядить обстановку: — Хотите посмеяться? Наш порядок Осьма проверить захотел! Остановил Демку… урядника Демьяна посреди двора и потребовал быстренько сказать: что нам надо закупить для Академии с продажи досок и другого товара? Да еще торопить стал, мол времени мало, а у самого еще ладья не загружена! Ясно — проверял!
— Кхе!
Мишка вдруг заметил, что и Корнея и Федора описываемый случай очень заинтересовал. Оба слушали внимательно, и Федор, при этом, косился на деда как-то… юмористически, что ли?
— Ну Демка отвел его на склад — продолжил Мишка — и дал три списка: то, что просто необходимо прямо сейчас, то, с чем можно подождать и то, без чего можно было бы обойтись, но хотелось бы иметь. У нас такие списки давно готовы, и все время исправляются или дополняются — купеческие сынки так складское дело изучают. А Осьма на бересту не смотрит, а все склад оглядывает: как полки сделаны, как товар разложен, какие надписи на полках. И тут ему Илья свиток подсовывает, чтоб расписался за товар, отпущенный на ладью.
Осьма как заорет: «Сговорились! Издеваетесь!» Хотел у Ильи свиток из руки выбить, а у самого-то в руке береста со списками, ну и зацепил по чернильнице и все на себя…
Федор вдруг прыснул в ладошку, а потом заржал, не скрываясь, дед же наоборот, насупился и даже слегка порозовел. Причины такого веселья погостного боярина Мишка не понял, как, впрочем, и причины смущенья деда, но то, что у Корнея смущение быстро сменяется злостью, знал давно.
Причины такого веселья погостного боярина Мишка не понял, как, впрочем, и причины смущенья деда, но то, что у Корнея смущение быстро сменяется злостью, знал давно. Так и случилось.
— Хватит ржать, Федька! — рявкнул дед и тут же вызверился на Мишку: — А ты чего растрепался, как баба у колодца?! Тебя для дела позвали, а ты нам тут всякую дурь рассказываешь!
— Да будет тебе, Кирюша! Радоваться надо — у ребятишек порядок налажен. Михайла, как тут дела закончим, я к тебе наведаюсь посмотреть. Может быть своих лежебок пришлю поучиться, как на складе порядок поддерживать, да записи вести, а то вечно у них то одно, то другое.
— Если господин воевода дозволит, милости просим, все покажем. — Светским тоном ответил Мишка. — И насчет платы за учебу — тоже к господину воеводе, такие дела он сам решает.
— Слыхал? — тут же поддержал Мишку дед. — Лежебок он пришлет! А у нас за нерадивость розгами секут и дерьмо из нужников выгребать посылают. Если лежебок пришлешь… не знаю, как на сладах, а нужники у тебя на погосте сверкать станут. Залюбуешься!
