— Нет, он не настоятель! Ньяма — наставник, который исполняет обязанности настоятеля.
— Сути это не меняет.
Тензин ушел грустный и потерянный. Мне даже стало его жалко. Потом я вспомнила, что не спросила о медальоне.
— Они сами виноваты, — сказал Максимка, выскребая пальцами рис из плошки. — Слушаются этого Ньяму!
После шести часов на ногах я так устала, что рискнула присесть на грязную солому рядом с Максимкой, который уже давно расположился на ней. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь дверь, порозовели, извещая о наступлении вечера. Снаружи доносился надтреснутый звон колокола, о чем-то сигнализирующий монахам. Минут через десять со стороны храма раздалось нестройное молитвенное пение.
— Плохо поют, — сказала я. — Фальшиво.
Максимка устало кивнул.
— Надоело мне здесь, — сказал он. — Давай сбежим, пока они голосят? Удачнее момента не будет.
— А верно говорил Ньяма. Ты самый опасный из нас двоих.
— Чего?
— Шучу. Сказать по правде, мне тоже здесь надоело. И рис у них противный. Твоя рыба — настоящая пища богов!
Максимка разложил лопатку и вопросительно глянул на меня:
— Ну что, приступать?
Я подумала, стоит ли подождать Тензина, чтобы расспросить о медальоне? Оценив все варианты, взвесив за и против, пришла к выводу, что лучше с побегом не тянуть. При скудном рационе наши силы с каждым часом истощаются, а следовательно, и шансы на побег становятся призрачнее.
И я махнула Максимке.
Он просунул штык лопаты под верхнюю петлю и налег грудью на черенок. Проржавевший шарнир хрустнул и развалился. Без промежуточной паузы Максимка проделал ту же операцию и с нижней петлей. Дверь соскочила. Максимка отодвинул ее плечом и выглянул наружу.
— Никого. Пусто.
Призывно мотнув мне головой, он выбрался на мощенную камнем улицу. Я пролезла между косяком и дверью и посеменила за ним.
Долина, лежащая у монастыря, простиралась во все стороны. Бескрайние леса, озеро и горы, погруженные в багровый свет заводящего солнца, выглядели сказочно. Монашеское пение, доносившееся из храма, потеряло всякое подобие стройности. Нелегко попадать в тон на голодный желудок.
Мы двигались вниз по улице, мимо мастерской, мимо келий, к тесной площади перед храмом. Помню, что путь к воротам лежал через нее. Пение приблизилось, я даже различала отдельные голоса — кто-то из монахов совершал откровенную диверсию.
Оказавшись на площади, мы крадучись прошли по ее краю, держась в тени стен. Я убеждена, что прошли бы незаметно, если бы Максимка не наступил на хвост облезлого монастырского кота, грызущего кость на углу дома.
Кот пронзительно заверещал.
Максимка замер как вкопанный. Я тоже.
Пение в храме резко оборвалось. Послышался топот многочисленных ног.
Мы бросились вверх по улице к виднеющимся вдалеке воротам. Точнее сказать, Максимка бросился, а я в своем сари отстала от него на полквартала, если так можно выразиться в отношении монастырских построек. Мальчишка уже был рядом со стеной, когда обнаружил, что остался один. Он обернулся и с отчаянием смотрел, как я изо всех сил пытаюсь бежать в не приспособленной для этого одежде.
Он смотрел, смотрел на меня.
Он смотрел, смотрел на меня. И вернулся.
В этот момент с боковых улиц стали выскакивать монахи, отсекая путь к воротам. Несколько секунд — и они окружили нас плотным кольцом, протиснуться сквозь которое было невозможно. Десятки глаз со всех сторон враждебно взирали на нас. Теперь можно было уверенно заявить, что побег провалился.
В рокочущей толпе образовался узкий проход, сквозь который протиснулся наставник Ньяма. За ним шел испуганный Тензин и еще несколько важных стариков. Сказать, что Ньяма был рассержен, значит покривить душой. Его губы тряслись, выщипанные брови ходили ходуном, глаза извергали молнии. Он не просто рассержен — наставник был в ярости.
— Они пытались бежать! Пытались бежать! — возмущались монахи.
Я устало оправила сари. Теперь они посадят нас за дверь понадежней. Такую, которую не взломаешь саперной лопаткой… Я вдруг обнаружила, что медальона нет на прежнем месте. Я тревожно ощупала ткань на животе. Съехавший диск на мгновение попал под пальцы, но тут же выскочил из-под них. Скользнул под тканью по бедру, по голени. Не успела я опомниться, как он выкатился из-под подола, сделал пьяный круг по истертой брусчатке и с благородным звоном упал возле ног Ньямы.
Гомон монахов как отрезало.
Медальон лежал, уставившись в вечернее небо всеми восемью бриллиантовыми глазами. Золото горело на закатном солнце багровым пламенем.
Максимка протянул руку, чтобы подобрать медальон, но чужая ступня проворно прижала ее к камням. Мальчик вскрикнул, а старикашка Ньяма только надавил сильнее.
Медальон подобрал один из молодцов старого пердуна. Ньяма взял диск и хищно уставился на бриллианты.
Тут я не выдержала:
— Отдай мой медальон, старый пень!
Ньяма ухмыльнулся:
— Им нужно заклеить рты и крепко-накрепко связать, чтобы они больше не сбежали.
— Быть может, они посланники небес? — предположил Тензин. — Не могут демоны носить с собой вещи богов.
— Ты глупец! — сказал Ньяма, попробовав золото на зуб. — Они бросили меня в яму! А раз так, то, значит, и медальон добыт ими неправедным путем… — Тут глаза его расширились от пришедшей в голову идеи. — Кстати, Тензин. Как они выбрались из чулана? Ведь ты ходил к ним последним, говорил, что нужно дать пленникам еды…
Тензин вытаращил глаза, понимая, к чему клонит наставник.
— Это ты им помог, Тензин?
— Как вы могли подумать…
Монах неуверенно оглядывался на братьев, ища у них поддержки.
— Ты способствовал их побегу, — не унимался Ньяма. — Ты их выпустил! Я всегда знал, что ты только и ждешь момента, чтобы предать своего наставника.
Господи боже! Паранойя развивается.
— Неужели никто не видит, что тут происходит? — громко сказала я, обращаясь к монахам. — Доколе вы будете слушать этого старого маразматика, который нарушает буддийские заповеди и морит вас голодом? Сколько еще вы будете терпеть его? Пока не начнете дохнуть, как мухи по осени?
Монахи слушали внимательно. Мне показалось, что эти слова дошли до них, но затем кто-то воскликнул:
— Демоны пытаются оклеветать наставника!
— Пора с этим покончить, — сказал Ньяма. — Принесите веревку! Быстрее!
Монахи активно задвигались, но внезапно остановились. Все неожиданно уставились на человека рядом со мной, а затем и вовсе благолепно расступились, образовав вокруг него двухметровый круг.
Этим человеком оказался Максимка.
Я уже упоминала о каменном столбе, возведенном рядом с храмом.
Я уже упоминала о каменном столбе, возведенном рядом с храмом. К вечеру, когда тени удлинились, тень этого столба пересекла площадь, пролегла вдоль по улице и уперлась точно в Максимкину грудь. Затаив дыхание, монахи смотрели на конец тени, словно для них во всем мире не существовало ничего важнее.
— Хубилган! — выдохнул кто-то.
— Хубилган! Хубилган! — вторила толпа.
Максимка завертел головой по сторонам, не понимая, что происходит. Затем попытался отшагнуть в сторону, но я железной хваткой впилась в его плечи, удерживая на месте.
— Не может этого быть! — испуганно охнул наставник Ньяма.
— Может, — произнес Тензин. Его голос в этот момент звучал важно и торжественно. — Этот мальчик является воплощением нашего святейшего настоятеля Лю.
