— Пошли, пошли скорее, посмотрим, как Ваське Шуйскому голову отрубят! — заторопился политик, — а то все пропустим!
Однако идти на представление согласилось всего три человека, включая политика и меня. Последним пошел правдолюб.
— Ненавижу вранье, — жаловался он, — иной такого наговорит, что сам не знаешь, может такое быть, или нет. Вот ты веришь, что такие толстые купчихи бывают? — спросил он меня.
— Не верю, врал он все, разве не видно? — вместо меня ответил политик. — Если бы такая красивая баба в Москве была, ее бы весь город знал.
Разговор наш как-то закольцевался между купчихой и Шуйским. Я шел между новыми приятелями и только на подходе к Кремлю вспомнил, что оставил возле трактира своего донца.
Князь Василий Иванович как-то сразу вылетел из головы.
— Все, мне надо назад, — сказал я товарищам.
— Ты чего? — удивился политик, — Уже почти дошли!
— Мне лошадь дороже, — заупрямился я.
— Какая еще лошадь? — не понял правдолюб. — Скажешь еще, что лошадей казнят!
— Все, — сказал я, останавливаясь, — дальше не пойду.
— Да чего ты, вон уже видно, эй, — окликнул политик прохожего, — Шуйского казнили?
— Да, казнят такого! — зло ответил бедно одетый пожилой человек, — У них же там одна шайка! Боярин-то уже и с народом простился, и на плаху голову положил, мы думали все, как тут прискакал гонец с царской милостью. Опять бояре государя вокруг пальца обвели.
— И чего? — не понял политик.
— А ничего, с того света отпустили. Я, понимаешь, зря полдня потерял. А такое место занял, все видно как на ладони, а тут гонец…
— Так чего? Ваську отпустили, что ли? — продолжил выяснять историческую реалию политик.
— А я что говорил, крутом одно вранье! Никому верить нельзя, — подытожил разговор правдолюб.
— Вы как хотите, а я возвращаюсь, — упрямо сказал я. — Мне на казни смотреть неинтересно!
— Так дошли же уже, чего назад тащиться, что тут, кабаков мало?
— Нет, меня лошадь ждет, я за ней, — сказал я, так и не приобщившись к событию, попавшему в учебники истории.
— Ладно, пошли вместе, а то еще подумаешь, что мы тебя в трудную минуту бросили, — сказал кто-то из новых товарищей.
Мы вернулись к трактиру, где меня ждал донец.
— Зайдем, — предложил правдолюб.
— Мне нужно домой, — ответил я, интуитивно чувствуя, что со вторым обедом мне не совладать.
— Ну, что ты за человек, куда ты все время рвешься, — упрекнул политик. — Пошли лучше посмотрим, как Ваське Шуйскому будут голову рубить.
— Какому Ваське? — заинтересовался и правдолюб.
— Да там, одному, — махнул рукой политик, — а правда говорят, что есть страна, где курное вино не пьют?
— Верь больше всякой брехне, как же там смогут люди жить?
Пока приятели решали это важный вопрос, я влез на коня и стукнул его по бокам пятками. Он послушно куда-то пошел.
— Ты куда это направляешься? — спросил я его, но он не ответил, только мотнул головой. Я обиделся и задремал.
На мое счастье на этом транспортном средстве заснуть было можно даже без подушек безопасности. Донец не хуже меня знал дорогу в свою конюшню.
Утром меня разбудили мухи. Этот бич дохимической эпохи в летнее время превращал человеческую жизнь в сплошную борьбу с докучливыми насекомыми. В городе, где везде рядом с жилищами обитали домашние животные, они плодились в таком количестве, что спастись от них можно было, только наглухо законопачивая дома, что было практически невозможно. Мне кажется, что Пушкин только из-за того любил осень, что только с наступлением холодов его переставали доставать насекомые.
Я боролся за остаток утреннего сна, а мухи дружным хором-жужжали у меня над головой, норовя влезть под холстину, в которую я закутался. Наконец это мне окончательно надоело, и я освободился от сермяжной простыни и слегка приоткрыл глаза. Первое, что я увидел, было недовольное лицо Натальи, Она по каким-то признакам определила, что я проснулся, недовольно сказала:
— Вместо того, чтобы отвезти меня в Подлипки, ты напиваешься, как, — она, наверное, хотела сказать: «свинья», но не рискнула и обошлась неопределенным эпитетом, — как не знаю кто!
Напивался я крайне редко, за время нашего знакомства такое случилось в первый раз, и везти ее в Подлипки я не обещал.
Первое, что я увидел, было недовольное лицо Натальи, Она по каким-то признакам определила, что я проснулся, недовольно сказала:
— Вместо того, чтобы отвезти меня в Подлипки, ты напиваешься, как, — она, наверное, хотела сказать: «свинья», но не рискнула и обошлась неопределенным эпитетом, — как не знаю кто!
Напивался я крайне редко, за время нашего знакомства такое случилось в первый раз, и везти ее в Подлипки я не обещал.
— Мне не понравилось, как ты вчера грабила торговцев, — не оправдываясь, выдвинул я версию своего неадекватного поведения.
— Я никого не грабила! — резко ответила она. — Они сами мне все дарили!
— И часто тебе делают такие дорогие подарки?
— Часто, — буркнула она, — вставай, нам уже нужно ехать.
— Я никуда не поеду! То, что тебе померещилось, что отец умер, еще не повод лезть в пасть твоего ненормального отца. Тебе мало того, что он с тобой сделал?
— Если ты не поедешь со мной, то я поеду одна!
Мне после вчерашнего было так муторно, что ни спорить, ни ссориться не было никаких сил, поэтому я промолчал и опять прикрыл лицо концом холстины.
Тогда моя прекрасная подруга пошла самым проторенным путем, она заплакала. Плач был тихий и ненавязчивый. Наташа лила слезы почти беззвучно, только изредка всхлипывала и шмыгала носом. Слышать это в том состоянии, в котором я тогда пребывал, было трудно. Пьющие товарищи, страдающие похмельным синдромом, меня поймут. Я терпел, сколько мог, потом сел на наших полатях и задал вопрос, на который не бывает ответа:
— И чего ты плачешь?
Как и следовало ожидать, она на вопрос не ответила, но выдвинула версию своей вселенской тоски:
— У меня умер папа, а я не могу с ним проститься!
— Откуда ты знаешь, что он умер?
— Оттуда! Знаю, раз говорю!
Вопрос нужно было как-то решать. Я уже понимал, что если запутаюсь в семейных отношениях, то о моей «благородной миссии спасителя отечества» можно будет забыть. Другое дело, что пока, в начале царствования сомнительного царевича Дмитрия, никаких особых событий на Руси не происходило. Опять-таки, если верить историкам, реконструировавшим события этого времени по скудным летописным материалам и свидетельствам заезжих иностранцев.
— Хорошо, — скрепя сердце, сказал я, — как только мне станет лучше, я отвезу тебя к твоему покойному папе!
— Правда! — обрадовано воскликнула Наташа, разом забыв о слезах. — Принести тебе рассола?
— Принеси, — миролюбиво согласился я, зная из опыта, что лучше уступить, чем изнурять себя в нескончаемой семейной войне.
— Я мигом! — воскликнула она и, повернувшись на месте, так что раздулся подол нового сарафана, умчалась к квартирным хозяевам добывать огуречный рассол.
Пока Натальи не было, я оделся, умылся, почистил зубы тайной, чтобы не смущать аборигенов непонятными действиями, зубной щеткой, разогнал Ваню за плохую ковку донца, — заведовать лошадиным хозяйством была его святая обязанность, и уныло ждал, когда мне полегчает. Лучше всего было бы полечить похмелье некоторым количеством водки, но одна мысль о жутком сивушном запахе местных спиртных напитков отвращала душу от алкоголя.
