На душе стало легко и по-особенному чисто. Сегодня молитва удалась — еще бы, ведь он в Триждыстроенном храме, подобии Каабы! А вскоре и к самому Отринутому Изножию отправится паломником ради полного очищения.
Молельщики поднимались с пола. Кто собрался зажечь свечу, кто уже идет к выходу — как и полагается, в благоговейном молчании. А Тимур все еще коленопреклонен, чтоб сберечь настрой, будто движение телесное могло поколебать, развеять обретенное равновесие духа. В голове Тима с детства существовал образ Всевечного — что-то огромное, сияющее, некое облако величественного доброго света; у него отсутствовало лицо, вообще какие-либо человеческие черты, и в то же время он был неизъяснимо человечен, милостив, всеблаг — хотя, конечно, мог обернуться темной тучей, грозной, грохочущей, направить молнии гнева на врагов веры, врагов добра, мог стать всесокрушающ … но в глубине этой величественной хмурой мощи всегда оставалась добрая всепрощающая сердцевина.
После Тимур выбрал окольную дорогу, чтобы побродить по пустынным улицам: домой по-прежнему не хотелось. Да и к чему? Там же один дед.
Из благочестивых размышлений вывел негромкий голос, его окликнули. Оглянулся — комендантский патруль, молодой протоиерей с повязкой на рукаве, двое иеросолдат и милицейский. Тим поклонился, вытянув руки по швам, и назвал себя.
— Вольно, — позволил офицер.
Потом провел ладонью по рубахе на груди Тимура от плеча вниз, поглядел на запястье, там квакнул чит-браслет. Протоиерей кивнул: все в порядке. Напоследок велел следить за новостями и слушать, что скажут по громкоговорителю в общественных местах, мол, объявлена предбоевая, но, Всевечный милостив, может, и обойдется. Во всяком случае, отпускных, вроде универ-солдата Жилина, не отзывают пока. Тимур тоже кивнул в ответ, а после долго глядел вслед удаляющимся патрульным. В голосе протоиерея почудилось волнение, а отчего? Неужто боится? Этого не должно быть, военному следует оставаться смиренным и полным веры, волнение — мирское чувство.
* * *
Небо над Москвой желтовато-серое, Тим уже отвык от такого цвета. Вспомнилось, как поначалу в САВКСе было странно видеть голубизну над головой. Училище-то далеко от больших городов, ни дыма, ни споровых облаков над оранжереями, вроде той, где Катька работает. Раньше, до Кары и последней войны, говорят, еще хуже было: у многих имелся собственный транспорт, загрязнявший атмосферу, да еще всякое производство, которое чадило и коптило. Особенно у американов. Надвигалась большая беда, сфира задыхалась в дыму, ископаемые полезные почти исчерпались, ураганы и гигантские волны обрушивались на континенты, а еретики да неверующие готовили новые бедствия. Но Всевечный наслал Кару, остановил губителей Земли, а верующим указал истинный путь. Теперь все спланировано Апостолами да Патриархами, Уклад обо всем заботится. Чрезмерное производство не отягощает сфиру, не грязнит атмосферу, а личный транспорт — зачем он нужен? На работу и обратно возит общественный монорельс, включается утром и вечером, еще электробусы ездят да «солнечные трамваи» в южных городах. Если куда подальше ехать — монорельс дальнего следования, кто по укладной надобности — летающий челн. А если бы каждый ехал, куда ему вздумается? Помыслить страшно, какой беспорядок! Еще дед рассказывал, часто личные авто на дорогах сталкивались да и пешеходов сбивали, тысячи людей каждый год гибли.
А теперь небо над головой чистое, доброе. Вдали от людского жилья голубое, в городах — вот такое, желтовато-серое. Вон и прозрачный купол грибной оранжереи над жилыми зданиями виден, над ним споровое облачко…
Тим побродил еще немного и свернул к дому.
Если куда подальше ехать — монорельс дальнего следования, кто по укладной надобности — летающий челн. А если бы каждый ехал, куда ему вздумается? Помыслить страшно, какой беспорядок! Еще дед рассказывал, часто личные авто на дорогах сталкивались да и пешеходов сбивали, тысячи людей каждый год гибли.
А теперь небо над головой чистое, доброе. Вдали от людского жилья голубое, в городах — вот такое, желтовато-серое. Вон и прозрачный купол грибной оранжереи над жилыми зданиями виден, над ним споровое облачко…
Тим побродил еще немного и свернул к дому. Когда подошло время послеполуденного моления, заглянул в церковь, которую обычно посещала семья.
Церковь была небольшая, скромная, здесь настоящих свечей не жгли, только диодные. Тимур вспомнил свое благочестивое намерение позаботиться о семье, приблизился к приемному блоку и вставил карточку. Прибор мигнул и предложил выбрать количество и продолжительность. Тим нажал три кнопки, мысленно поименно вспоминая всех, о чьем здравии заботится, и повернул рычажок до максимума. Часов шесть будут гореть его лампадки, не меньше. Щелкнув, аппарат выплюнул Тимову карточку, и чуть погодя на столе зажглись три красных точки. У Тимура потеплело на душе, он отошел к молельным коврикам, опустился на колени.
В умиротворенном настроении он отправился домой. Дверь открыл дед. Вид у старика был почему-то смущенный, но о прививке, к счастью, он не вспомнил. Впустил внука и заторопился в комнату. Тим отвесил поклон мигающим огонькам лампадок, не спеша разулся и прошел за стариком. Если тот что-то затеял, какие-то причуды — пусть его. Когда Тимур проходил мимо кухни, из проема навстречу вдруг шагнул невысокий человечек. Тим чуть не вздрогнул, но узнал сразу — дядя Кардюм, старый приятель деда. Крепенький, с блестящей круглой лысиной и в аккуратных очках. Раньше он часто приходил, они с дедом уединялись в комнате и спорили о непонятных маленькому Тимуру вещах так, что даже из-за двери было слышно. В руках гостя была тарелка с тонко нарезанным сыром. Тим понял причину смущения деда. Старики, пока никого не было дома, залезли в холодильник и взяли из приготовленных на вечер закусок.
— О! — приподнятым тоном объявил Кардюм. — Никак Тимур Иванович! Вырос, вырос… Прямо герой! А мы вот…
Дед возник на пороге комнаты, засопел. Тимуру стало жалко старика, и он, неожиданно для себя самого, брякнул:
— А можно мне с вами посидеть? Я молча послушаю…
— Идем, идем! — закивал Кардюм. — Только у нас скучно, разговоры-то стариковские, ветхие, как и мы сами.
В дедовой каморке по-особенному пахло старой бумагой, лекарствами и еще чем-то непонятным. На столе кособочилась неровная груда книг, видимо, второпях сдвинутых набок, а вокруг бутыли без этикетки теснились тарелки с нарезанной закуской. Старики стащили самую малость и порции приготовили маленькие. Много было только моченых грибцов — целая миска.
Тим присел в углу на хлипкий табурет, а они — к столу. Инициативу вместо сконфуженного хозяина взял на себя Кардюм. Отвернул жестяную крышечку (непонятный запах усилился и стал понятен) и разлил часть содержимого бутылки по стаканчикам из тусклого стекла. Дед тем временем полез под стол, что-то с грохотом сдвинул, покряхтев, вытащил полулитровую банку с белесой массой на дне. Быстро скинул туда часть мелко нарезанных грибцов, закупорил и снова нагнулся — прятать, бормоча при этом: «В темноте процесс брожения идет…»
— Брожение в массах, — весело брякнул Кардюм, придвигая деду стаканчик, — а массы темные. Все верно.
