«Неумолимая!!!! — мысленно кричал Альс. — Госпожа моя! Неумолимая! Я зову тебя! Спаси меня! Спаси!» Но на то Госпожу и зовут Неумолимой, что молить ее бесполезно, и если даже слышит эти крики Милостивый Хозяин, все равно ничего не может сделать, ибо жизнь мужчины принадлежит только Госпоже.
«Неумолимая! Ты же обещала!»
Но молчала она…
— По-моему, он вас не слышит, Арьятири, — тихо сказал Итан, вклиниваясь в страстный монолог эльфа.
— Что?
— Он не слышит и… кажется, даже не видит.
Магистр мог поклясться, что в жизни своей не видел лица более спокойного и выражения более невозмутимого, чем у Ириена Альса. Но вместе с тем было в этом холодном равнодушии что-то страшное. Может быть, из-за судорожного подергивания зрачков, то сжимавшихся в точку, то заполнявших всю радужку, а может быть, внезапно заострившиеся черты, точь-в-точь, как у покойника, порождали неприятные мысли о безвременной могиле.
Но строптивый эльф не стал долго баловать врагов созерцанием своей душевной муки. Не говоря ни слова, он встал, механически поправил перевязь на груди и вышел вон. Молча и бесшумно, как кошка.
— Ну и что будем делать? — спросил растерянно Итан.
Арьятири подошел к окну и проследил, как Ириен выводит из конюшни лошадь, вспрыгивает в седло, пришпоривает животное и исчезает из виду. В глубине души Ведающий остался доволен.
— Подождем. Пройдет десять… Может, двадцать лет, он успокоится настолько, что сумеет рассуждать здраво… Тогда мы сможем побеседовать вновь. Что для меня, для него или для вас какие-то жалкие двадцать лет?
Канкомарец не был так уверен в словах эльфа. Но высказывать свои мысли не торопился. Не понравился ему взгляд Альса.
— А он руки на себя не наложит?
— Не-э-э-эт, — протянул Ведающий и горько усмехнулся: — Эльфы никогда не кончают жизнь самоубийством.
Не понравился ему взгляд Альса.
— А он руки на себя не наложит?
— Не-э-э-эт, — протянул Ведающий и горько усмехнулся: — Эльфы никогда не кончают жизнь самоубийством. Никогда. Это часть нашей природы.
Итан поднял тонкую бровь в знак серьезного сомнения.
Глава 9
ЗОЛОТО И ОЛОВО
Над истинной любовью не властна даже смерть.
Джасс, человек. Канун лета 1695 года
Тяжелые пески легли на грудь. Горячие сухие струйки стекают в горло, забивают трахею, сочатся в бронхи и наполняют легкие, словно пустые мешки. Нечем дышать, нельзя пошевелиться.
Да, так мы и умирали, леди Заклинательница. Погребенные заживо потоками селя, перемолотые в пыль неумолимой мясорубкой слепой стихии. Там, где стояли наши дома, теперь плещется море. Рыбы обглодали плоть с наших костей, а кости растворила соленая вода.
Она брела по молчаливым пескам, и призрачные руки тянулись из его глубин, хватали за подол, все глубже и глубже затаскивали в шелестящую бездну. Обманчиво спокойное море лениво накатывало на берег крошечные нестрашные волны, которые шептали: «Хра-га-а-а-ас-с-с, хра-га-а-а-ас-с-с-с».
Войти в прохладные горькие воды и идти, пока не станет слишком глубоко, пусть мокрая отяжелевшая одежда утянет на дно… Может, тогда утолится нестерпимая жажда, уймется дикий жар в груди. Может, тогда перестанут грезиться плачущие голоса мертвецов под курганом?
Нам тоже было больно. Нам тоже было страшно. Несчастливые в жизни, неприкаянные в смерти, неупокоенные в посмертии. Тяжелы пески. Тяжелы… Иди к нам, саламандра! Согрей нас своим жестоким огнем!
Толстуха Шерегеш жадно проглотила звездные крошки и сама канула в Заокраинный океан. Бездонная тьма над головой рухнула на тьму, лежащую под ногами, и высекла из хрупкой тишины крошечный огонечек.
Вот и костер. Не рыжим гудящим столбом поднимался он к небу, как когда-то на берегу Стиаль. Этот танец пламени не будил издали тревогу традиционным степняцким сигналом опасности.
Обычный костер, разожженный одиноким путником, которого ночь застала в пути. В Великой степи таких костров, как звезд в бархатно-черных небесах. Подходи открыто, поклонись хозяину, назови свое имя и будь гостем. Даже не сомневайся: разделят с тобой хлеб и вино — если не по-честному, то по-братски. Ну а кто сам не пьет пьянящего сока сладкой южной лозы, тот угостит чистой водой. А что? Бывают и такие. Остроухие и ясноглазые.
— Вот я и пришла к твоему костру, Унанки… Джиэссэнэ… Встречай! Иль не рад дорогой гостье? Что же ты молчишь, эльфийский муж?
— Танцуй, саламандра, коль пришла. Уголья горячи. Танцуй!
— А ты подпоешь?
— Запросто, саламандра. Твою любимую? Ветра жаркие объятья горячей огня…
Раз — шажок! Два — шажок! Боги! Оррвелл! Больно-то как! Огонь лижет мокрый подол тяжелого платья, уничтожая его роскошь, плавятся золотые цветы вышивки, капают блестящими слезинками прямо в пепел.
Она танцевала в огне, нелепо вскидывая черные от копоти руки. И не заметила, как вытекли глаза, как сгорели легкие.
— Хватит, Унанки! Как больно! Больно!
— Детка! Не помирай!
Торвардин плакал навзрыд. Большой, взрослый, сильный мужчина, одно предплечье которого было толще, чем бедро бывшей кераганской ведьмы, плакал, захлебываясь и клокоча горлом.
— Потерпи еще немножечко! Самую малость потерпи! Ты ж сильная, девочка моя!
— Хватит причитать! Перестань! Джасс, ты меня слышишь? Ты меня видишь?
Птичья морда, нос крючком, что-то кое-где торчком! Кто сказал? Сийгин-похабник.
— Потерпи еще немножечко! Самую малость потерпи! Ты ж сильная, девочка моя!
— Хватит причитать! Перестань! Джасс, ты меня слышишь? Ты меня видишь?
Птичья морда, нос крючком, что-то кое-где торчком! Кто сказал? Сийгин-похабник. А про кого? Про Мэда Малагана — бабника и колдуна. Имел полное право.
— Ви… жу!
Ничего она не видела, кроме вращающихся медных колес, с умопомрачительной скоростью проносящихся над головой. Словно Арраган промчался на своей солнечной колеснице прямо по хрупкому женскому телу.
— Смотри на меня! Не закрывай глаза! — орал Малаган, зажав лицо Джасс между ладонями.
Голос грохочет горным обвалом. И каждое слово, будто увесистый булыжник.
— Не… кричи…
— Слушай меня…
Глаза Мэда стали перламутровыми шариками, лицо окаменело и стало бело-мраморным, с сероватыми прожилками, а потом из открытого круглого рта серебряной струйкой потекла вода. Смешно — Фонтан-Малаган.
— У тебя переломаны кости… а еще кровотечение и контузия…
Верно, костер, разведенный внутри, не остывает ни на миг.
«Это плохо. Наверное, я умру», — подумала Джасс, поражаясь собственному спокойствию.
— Джасс, ты умираешь…
«Куммунг — двуединое божество смерти, поименованное Милостивым Хозяином и Неумолимой Хозяйкой. Жену, что зачинает во чреве и в муках рожает, забирает к себе милосердно Хозяин…» Скрижали Богов. Глава 1, страница 3, 5-й абзац.
— Я попробую остановить кровь, но не могу ручаться. Никто не сможет, — продолжал Мэд. — И скоро здесь будут магистры.
«- Меня зовут Хэйбор из Голала. И я пришел сюда познакомиться с тобой, леди Джасс, — сказал голубоглазый воин. — Ты совсем не хочешь узнать, почему я это сделал?»
— Есть только один способ…
«- Лежи спокойно и ни о чем не спрашивай… Помни, мы рядом и тебе ничто не угрожает, — сказала леди Мора».
— Девушка… — едва слышно прошептал Торвардин.
«Официально браки с другими расами запрещены только у тангаров. В порядке исключения мужчина-тангар может жениться на людской женщине. Женщина-тангарка, живущая с мужчиной иной расы, лишается имени, имущества и детей-тангаров». Имлан. Брачное уложение. Раздел 2: Регламентация брачных союзов.
