— Её больше не будет.
— Боли? — с надеждой спросила старуха.
— И боли тоже. Но главное, вашей обидчицы больше не будет. Никогда.
— Она…
— Она умерла, а вы живы. — Я помедлил самую малость, чтобы уверенно заявить: — И будете жить.
— Жить… В заключении? Нет, лучше убейте меня прямо сейчас, вы ведь умеете это делать, должны уметь… А прочим скажите, что сумасшедшая старуха умерла сама! Прошу вас!
Думает, что мы собираемся забрать её в тюрьму? Пресветлая Владычица… Ну конечно. Несомненно, в гибели герцога есть и вина его сестры, не такая уж великая, но воспалённое сознание испуганной и измученной болью женщины любой невинный проступок мoгло превратить в чудовищное злодеяние. Быть осуждённой и приговорённой при жизни? Постыдно.
Быть осуждённой и приговорённой при жизни? Постыдно. А когда в дело вмешиваются понятия о чести, смерть всегда представляется наилучшим решением трудной задачи.
— Помогите мне умереть!
Ещё несколько дней назад я исполнил бы вашу просьбу, дуве, со всем возможным старанием. Потому что не знал другого пути.
— Доверьтесь мне.
Накрываю ладонями седые виски и смотрю. Напряжённо смотрю в муть мечущегося взгляда, пока стремительно, так, что захватывает дух, не проваливаюсь в Единение сознаний…
…Непристойно приходить в чужой дом с закрытым лицом. Но куда более непристойно не объяснять причину нарушения правил приличия. Даже не попытается? Нравы молодых становятся всё отвратительнее. Впрочем, окажись они другими, можно ли было бы получить все возможные удовольствия с помощью одних только денег? Что ж, в продажности есть своя прелесть, и чем алчнее народится новое поколение, тем легче прежнему будет им управлять. Пока у молодых волков не отрастут собственные клыки, а они отрастут, будьте уверены!
— Что вам угодно?
Ни звука. Ещё и медлит с ответом? Экая нахалка!
— Зачем вы пришли в мой дом?
И как она вошла, позвольте узнать? Брийт ведь не приходил с докладом.
— За сущей безделицей. Мне нужно совсем немногое…
Бормочет что-то тряпке, в которую закуталась.
— Вы можете говорить громче?
— Как пожелаете!
Что это? Кричит? Ну, милочка, ты совершила ошибку! Сейчас сбегутся слуги и выгонят тебя взашей!
— Подите вон.
Немедленно, подбирайте ваши пышные юбки и проваливайте! И если спустя минуту в этой комнате ещё будет витать сырость ваших духов…
Почему я не слышу собственного голоса?!
— Непременно. Задерживаться долго не буду. Но вместе со мной уйдёт кое-что ещё.
— Убирайтесь!
Я словно шепчу одними губами… Что случилось? Неужели я вдруг потеряла голос?
— Я могла бы предложить вам награду за услугу, в которой нуждаюсь, но вы ведь слишком богаты, чтобы в чём-то нуждаться, верно? Значит, послужите мне просто так, по доброте сердечной. Доброте моего сердца.
Дыхание перехватывает. Не могу сделать и вдоха. Кровь… Остановилась? Но почему она так больно стучится в лоб?
— Слуги…
Воздуха хватило только на жалкий всхлип. Надо было его сберечь. Наверное. Я прожила бы дольше. Дольше… С этим проклятым песком, в который вдруг превратилась вся кровь в моём теле? Раскалённым песком…
— Вы так хорошо умеете управляться с прислугой, что наверняка в точности знаете, как должна вести себя примерная служанка.
Я не подчинюсь тебе! Я лучше умру, чем…
— А теперь слушайте внимательно и запоминайте каждое моё указание. Хотя… Так и быть, я возьму на себя труд позаботиться, чтобы вы не забыли ни словечка.
Не хочу слушать! Не…
Он заполняет собой всё, её голос. Бурный поток, с которым невозможно бороться…
Но в котором можно постараться удержаться на плаву, пока он не достигнет спокойных вод.
И вы удержитесь, дуве.
Слышите меня?
…Я …удержусь.
«Не слишком-то честно вмешиваться в чужую память», — упрекнула меня Мантия.
Знаю. Но очередной труп на руках мне сейчас не нужен.
«А потом? Что случится, когда она вспомнит, как всё было на самом деле?»
Разве я внёс в её сознание чужие мысли? Она боролась.
Она надеялась на успех своей борьбы.
«Не зная неизбежного исхода».
Та, другая, тоже не догадывалась, к чему приведёт сражение с серебром.
«И ей ты тоже мог помочь?»
Хороший вопрос. Коварный.
Если взглянуть на любое событие со стороны, заметишь не одну дюжину возможностей повернуть историю куда угодно по своему желанию. А всё, что для этого требуется, — в нужный момент шагнуть вперёд или отпрянуть, замолвить слово или промолчать. Кажется: крупинка, пылинка, сущая безделица, но и крохотного камешка довольно, чтобы вызвать лавину. Так что, если хорошо подумать, ответишь на поставленный вопрос одним-единственным образом.
Мог ли я помочь говорящей?
Пожалуй, мог.
Но в те минуты я думал только о себе.
«И правильно! Только, пожалуйста, и впредь не переставай этого делать, потому что ты — это мир».
Она долго шла обратно. Настолько долго, что Борг поспешил отправиться в караулку, чтобы встретить возвращение сознания привратника вместе со стариком и, буде надобность, вновь разлучить лучших друзей, а я остался рядом с маркизой, благо распахнутое окно всё быстрее и быстрее вытесняло из воздуха комнаты прежнюю затхлость и отчаяние.
Да, она могла и навечно остаться в стране грёз, из которой всего один короткий и безболезненный шаг до Порога, но я надеялся на… Нет, не на лучшее. Вновь входить в жизнь с осознанием всех совершённых ошибок — не самая завидная участь, и любое здравомыслящее существо предпочло бы этого не делать, а мне нужно, чтобы маркиза вернулась.
«Жестокий мальчик…».
Есть такое.
«В конце концов, ты справишься со своими делами и без участия несчастной старой женщины».
Разумеется. Только знаешь… Возможно, ей упомянутое участие необходимо гораздо больше, чем мне.
«Открыть глаза может совсем другой человек, незнакомый тебе прежде, не забывай».
Я помню. И всё же хочу рискнуть.
Мантия, как ей свойственно, была права в высказанных опасениях, но по той же причине не делала поправку на мой опыт, основываясь исключительно на собственных знаниях и умениях.
Человеческая жизнь слишком коротка, по меркам прочих разумных рас, но тем не менее люди проходят от рождения к смерти те же мили пути, что и все остальные: играют, учатся, взрослеют, принимают решения. Только движутся гораздо быстрее, а следовательно, и все прочие ступеньки, по которым карабкается или спускается вниз сознание, сменяют друг друга, едва успевая встретиться.
Иначе обстоит дело с памятью. Когда не хватает времени дать всестороннюю оценку каждому случившемуся событию, кладовая воспоминаний заполняется прискорбно беспорядочно, это я ощутил на собственной шкуре. И если среди трудов праведных и неправедных выпадает свободная минутка, чаще всего обращаешься в размышлениях не к ситуации, покорно ожидающей внимания в очереди, а к той, что оставила наиболее яркий след, или к той, что произошла совсем недавно. Старые же поступки и проступки благополучно теряются среди нагромождений новых.
Правда, пока молод, тебя не беспокоит путаница в собственной голове. Наоборот, кажется, что всё разложено по полочкам, на которых ещё куча свободного места. Места и в самом деле много, только оно возникает не по причине тщательной уборки, а потому что всё, до чего не дошли руки-мысли, заталкивается в тёмные углы и глубокие ящики, мол, потом разберёмся. А по прошествии многих лет вдруг с удивлением обнаруживаешь, что кладовая памяти загромождена до самого потолка и в распоряжении у тебя лишь воспоминания, оказавшиеся рядом.
А по прошествии многих лет вдруг с удивлением обнаруживаешь, что кладовая памяти загромождена до самого потолка и в распоряжении у тебя лишь воспоминания, оказавшиеся рядом. Хорошо, если они будут полезными и приятными, а если нет? Если они будут родом из наивного детства или безрассудной юности?
Разумеется, я рисковал, понукая сознание маркизы к направленному движению. Куда оно выплывет, пусть выталкиваемое мной на поверхность? А впрочем, какая разница? Главное, выплывет спокойным, и неважно, будет это покой старческого слабоумия или покой принятого решения.
